Новости

Анонс книги "Юрий Поляков. Последний советский писатель"

  Вышел целый том, тысяча страниц, что объясняется не только насыщенностью творческой биографии автора «Козленка в молоке», но и стремлением реконструировать недавнее советское и постсоветское прошлое, напомнить о фактах и событиях, часто намеренно замалчиваемых или искажаемых. Кроме того, в книге впервые использованы никогда не публиковавшиеся дневниковые и мемуарные тексты Полякова. Презентация издания состоится 15 октября в музее Пушкина на Пречистенке.  
    Предлагаем вниманию читателей отрывок из книги «Последний советский писатель». 


…Поляков вел передачу «Контекст» на канале «Культура» два года, и передача была чрезвычайно популярна. Воскресным вечером зрители, интересующиеся проблемами культуры, ждали ее в уве­ренности, что будет острый разговор, неожиданные по­вороты, а ведущий не даст гостям вещать в привычном режиме, задаст резкие вопросы и потребует конкретно­го ответа. Ведущий подводил гостей к тому, чтобы они доказывали свою точку зрения, а не объявляли ее изна­чально верной — как это было принято прежде.

«Мы широко осветили итог премии имени Кандин­ского, — рассказывает Поляков, — а когда дошло до итогов премии имени Пластова, оказалось, что эта тема вообще не запланирована. Я пожаловался руководству. Тему в план включили, но в последний момент не ока­залось свободных камер, которых всегда не хватает на освещение деятельности актеров, режиссеров, писа­телей, художников, музыкантов, не входящих в "либе­ральную" номенклатуру. Я устроил спокойный скандал, и мне клятвенно обещали, что через год премия имени Пластова будет в центре внимания канала. Наивные, они полагали, что у меня плохая память! Прошел год, и я спросил:

— Что там у нас с Пластовым?

— С каким Пластовым?

— Тем самым...

— Ой, а он не запланирован...

— Вставьте!

— Все камеры уже расписаны.

— В таком случае следующую передачу у вас будет ве­сти Кандинский.

— В каком смысле?

— В прямом.

Сразу нашлись и место, и камеры. Примерно так же приходилось действовать и при освещении театраль­ных премьер. Если сюжеты про все новинки МХТ име­ни Чехова под руководством Табакова попадали в эфир автоматом, то информацию о премьере МХАТа имени Горького под руководством Дорониной приходилось буквально выгрызать. Причем шло это не от руковод­ства, как раз главный редактор канала Сергей Шумаков и его заместитель Игорь Пелиев разделяли мою установ­ку на полифонию и меня поддерживали. Своевольничали на уровне исполнителей<...>

Помню, сижу в гримерной перед эфиром. В комнату влетает, выпучив глаза, руководитель программы. В бла­гоговейно вытянутой руке мобильник.

-Вас!

— На проводе.

— Юрий Михайлович, я вас прошу, не ругайте сегод­ня в эфире Марка Захарова.

— Да я вроде и не собирался...

— Вы человек увлекающийся... Я вас прошу! Он ска­зал, у него нелады с сердцем. Может не выдержать...

— Ну хорошо... Хотя я и не собирался...

Накануне я действительно посмотрел в Ленкоме премьеру "Пер Гюнта", которую было не за что ни ру­гать, ни хвалить. А то, что худруки отдают главные роли своим не очень талантливым женам, детям, подругам и гей-симпатиям, теперь вообще считается нормой. Но, оказалось, Захаров видел, как я выхожу из зала, и ему не понравилось выражение моего лица. В результате он разыскал отдыхавшего на островах в океане руководи­теля канала и потребовал, ссылаясь на слабое здоровье, чтобы "Поляков не ругал премьеру". Увы, те, кого мы по наивности считаем небожителями в искусстве, нередко забираются туда с помощью "когтей", которыми поль­зуются электромонтеры, чтобы залезть на столб.

Но особенно мне запомнился случай с директором Московского дома фотографии Ольгой Свибловой и куратором Музея современного искусства, чью фами­лию я забыл, очевидно, по ненадобности. Помню толь­ко его прическу а-ля Малевич. В ту пору все обсужда­ли шумный перфоманс, устроенный в Питере группой "Война". Они белой краской нарисовали на разводном мосте, прямо напротив областного отделения ФСБ, огромный фаллос, который в ночной час, по расписа­нию, поднялся, как говорится, во весь свой нечелове­ческий рост.

— Какая эстетическая отвага! — восхищалась Свиб­лова.

— А разве это не хулиганство? — сомневался я.

— Ну что вы! — уверял а-ля Малевич. — Это экшн. Настоящее актуальное искусство.

— Но ведь напротив ФСБ!

— И замечательно! Дерзость — главное в актуальном искусстве.

— А если нарисовать фаллос, скажем, на стене Музея академика Сахарова, тоже будет искусство?

— Нет, это будет хулиганство! — в один голос вос­кликнули оба, переглянулись и поняли, что попались.

— Но почему же? Объясните мне, бестолковому, да и зрителям заодно... — лениво попросил я.

— Остановите съемку! — потребовала Свиблова.

— Почему же?

— Мы неточно выразились.

— А по-моему, как раз очень точно!

— Это надо перезаписать.

— Нельзя. Мы работаем в режиме прямого эфира.

— Мы требуем.

— Я отказываюсь.

После долгих препирательств Свиблова и а-ля Ма­левич подхватились и побежали наверх к руководству. Я давно заметил: чем прогрессивнее творческая интел­лигенция, тем больше она любит бегать к начальству. Минут через пятнадцать появилась редакторша, неся в благоговейно вытянутой руке мобильник.

— Юрий Михайлович, — услышал я в трубке сме­ющийся голос главного. — Перезапиши, я прошу, они же всю передовую интеллигенцию на ноги поднимут.

— Ладно. Но вопросы я задам те же, а они со своим фаллосом пусть как хотят выпутываются.

Выпутались. Мастера!

В таком режиме я проработал два телевизионных се­зона, каждую субботу приходя в студию на Малой Ни­китской улице. Но в какой-то момент почувствовал, что одновременно писать книжки, редактировать "ЛГ" и бороться за здравый смысл на ТВ сил уже не хватает. Не мальчик все-таки. Когда я пришел к Шумакову, заранее предупредив о предстоящем серьезном разговоре, и по­просил об отставке, он очень удивился:

— А я-то думал, прибавки к зарплате просить будете.

— Почему вы так решили?

— Обычно под "серьезным разговором" подразуме­вают деньги. А вы сбегаете! Почему?

— Нет, не сбегаю... — ответил я. — Просто устал...

— Вы первый на моей памяти, кто сам уходит из эфи­ра. Заразная штука, как наркотики...»