Драматургия

Юрий Поляков (род. в 1954 г.) – один из ведущих современных русских драматургов. Его пьесы, а также инсценировки его прозы широко ставятся в России, СНГ, а также за рубежом. В одной Москве в настоящее время идет семь спектаклей «Хомо эректус», «Чемоданчик» - Театр Сатиры, «Контрольный выстрел», «Грибной царь», «Как боги» - МХАТ им. Горького, «Одноклассники» - Театр Российской Армии, «Он, она, они» («Женщины без границ») – театр «Модерн». Многие спектакли держатся в репертуаре годами и даже десятилетиями. Так, «Хомо эректус» сыгран в Театре Сатиры более 300 раз, с 2001 года не покидает сцены МХАТ «Контрольный выстрел», поставленный Ст. Говорухиным. Но абсолютный рекорд - это инсценировка «Козленок в молоке», сыгранная в театре имени Рубена Симонова на аншлагах 560 раз!

В ноябре 2015 года при поддержке Министерства культура РФ прошел Международный театральный фестиваль «Смотрины», целиком посвященный творчеству драматурга. За две недели на сцене «Модерна» было сыграно двенадцать спектаклей, привезенных в Москву из Нижнего Новгорода, Кирова, Пензы, Белгорода, Еревана, Петербурга, Кечкемета (Венгрия), Костромы, Чимкента (Казахстан), Симферополя, Московской области и т.д.. «Заочно» пьесы Полякова на своих сценах в рамках фестиваля показали еще пятнадцать театров от Владикавказа до Хабаровска. 

 Пьесы Ю. Полякова выходили отдельными изданиями:
«Левая грудь Афродиты», «Молодая гвардия», 2002
«Хомо эректус», «Росмэн», 2005
«Одноклассники», АСТ, 2009
«Женщины без границ», АСТ, 2011
«Как боги», АСТ, 2014
«Чемоданчик», «У Никитских ворот», 2015
По вопросам сотрудничества
обращайтесь:
polyakov@lgz.ru тел. 84997880056

yuripolyakov@inbox.ru

polyakova-alina@mail.ru (916) 6200582


Козленок в молоке (авторская инсценировка)

               КОЗЛЕНОК В МОЛОКЕ

               Невероятная история в трех частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Стишов

Витек

Жгутович

Надюха

Анка

Горынин

Сергей Леонидович (Серый)

Кипяткова

Любин-Любченко

Медноструев

Ирискин

Стелла

Чурменяев

Арнольд                

Мистер Кеннди

Оператор

Парень в малиновом пиджаке

Часть первая

Сцена-трансформер. В момент появления Стишова она представляет собой писательский ресторан ЦДЛ. Выходит Стишов с чемоданом. Он видит за столиками выпивающую компанию. Вздыхает.

Стишов. Я вернулся в Москву. Через пять лет. Вернулся из Америки, где так и не нашел мою Анку. По старой привычке я заглянул в Дом литераторов и не узнал родных мест. Вместо собратьев по перу за столиками сидели мордатые парни в малиновых пиджаках и хихикающие девицы с лицами панельных сверхсрочниц…

Выпивающая компания враждебно смотрит на Стишова.

Парень в малиновом пиджаке. Тебе чего?

Стишов. Ничего…

Парень в малиновом пиджаке. Ну и вали отсюда!

Стишов отходит в сторону.

Стишов. Кто же мог подумать, что наше глупое пари, заключенное пять лет назад, закончится катастройкой? Кто мог вообразить, что из-за нашего дурацкого спора развалится Советский Союз!? Какими же мы тогда были идиотами! Нам уже дали в руки погремушку гласности, но еще не отняли от материнской груди социализма...

Парень в малиновом пиджаке. Ты еще здесь?

Стишов. Ухожу!

   Стишов выходит на авансцену. Малиновые пиджаки исчезают. Зал наполняется литературной публикой. Жгутович машет рукой Надюхе, пробегающей мимо с подносом.

Жгутович. Надюха, пива!

Стишов. Да, конечно… Все началось с пива! Я очень хорошо помню этот день. Год тоже легко вспомнить: шли первые месяцы горбачевской перестройки, когда слов было уже много, а пива еще мало. И если в писательский клуб завозили свежее «Жигулевское», за столиками было шумно и свободомысленно! Мы сидели втроем: я...

                Подсаживается к столику, где выпивают Жгутович и Арнольд.

Стишов. Разрешите представиться: Стишов - молодой поэт, широко известный в узких кругах. Читали? Ну, хоть слышали? Вот видите... А это Стас Жгутович - труженик книжного прилавка, страдающий тем же недугом , что и я. Пишет стихи. Третьим был Арнольд — таежный охотник из Кумырска. Бьет зверя, до хрена зарабатывает, но болезнь та же самая, только с осложнениями. Он еще и прозу кропает. Мы пили весь вечер на деньги Арнольда, изо всех сил стараясь оттянуть момент, когда он начнет читать стихи…

Ресторанный столик, за которым сидят Стишов, Жгутович и Арнольд.

Жгутович. Ну где же пиво?

Арнольд. А покрепче не желаете?

Стишов. Желаем!

Арнольд (достает из рюкзака бутылку). Настойка из маральих рогов — лучшее средство от рогов супружеских. В Сибири так и зовут «амораловка». Взъерошимся, мужики! (Выпивают.)

Жгутович. Это не опасно?

Арнольд. Пока еще никто не умер. Но даже самый плевый мужик, как выпьет — места себе не находит, пока кого-нибудь не прищемит. Эх, тайга-матушка! Бывалочи сидишь у костерка — полешки потрескивают, искорки в небо сигают, а на душе так хорошо, так стихоносно! Вот недавно сочинил... Сейчас... Обождите... Ага...

       Жуготович и Стишов в ужасе переглядываются.

Жгутович (перебивая) А вот я когда гляжу на пыльные ряды книг в моей лавке, чувствую себя мальчишкой, вознамерившимся ублажить ненасытное лоно Астарты.

Арнольд. Кого-кого?

Жгутович. Та-ак, баба одна... С лоном... Проехали! Понимаешь, нам страшно не повезло: мы живем в эпоху перенасыщенного культурного раствора. Мы никому не нужны!

Арнольд. Как не понять...

Стишов. Моя бывшая, расставаясь со мной, сказала: это чисто русская традиция — не стреляющая Царь-пушка, не звонящий Царь-колокол и не печатающийся поэт... Мы жертвы изобилия!

Арнольд. Еще какие жертвы! У меня об этом поэма есть... (Шуршит листами рукописи, разложенной на коленях.)

Жгутович (перебивая). Я никогда не печатался и даже не представляю: что нужно написать, чтобы меня услышали?! Я приношу рукопись в издательство, а на меня смотрят как на психа, сбежавшего из дурдома вместе с историей болезни!

Стишов. И правильно делают. Твои стихи отвратительны, как утренний остаток макияжа на лице нелюбимой женщины.

Жгутович (обиженно). Ну, ты сказал... А еще друг!

Арнольд. Я вот тут тоже про нелюбимую женщину написал! Слушайте!

              Жгутович и Стишов в ужасе переглядываются.

Стишов. Да ничего писать и не надо. Текст не имеет никакого значения.

Жгутович. Что значит — не имеет значения?

Стишов. А то и значит: можно вообще не нацарапать ни строчки и прославиться. Тебя будут изучать, обсуждать, цитировать в учебниках...

Жгутович. В учебниках? Цитировать?

Стишов. Да — цитировать!

Жгутович. Нонсенс!

Арнольд. Что?

Жгутович. Фигня!

Арнольд. Хорошее слово. Надо запомнить.

Стишов. Вы, конечно, можете меня спросить, почему у классиков все-таки есть тексты? Отвечаю — потому что они были в плену профессиональных условностей: портной должен шить, столяр - строгать, писатель — писать! Допустим, ты не читал Шекспира...

Арнольд. Ну, не читал.

Стишов. А это, в сущности, равносильно тому, как если б старина Вильям ничего не написал. Но ведь Шекспир все равно гений!

Жгутович. Софистика!

Арнольд. Не понял?

Жгутович. Хрень.

Арнольд. А-а… Надо же…

Стишов. Я готов взять первого встречного шалопая, не знающего, что такое амфибрахий…

Арнольд. А что такое амфибрахий?

Стишов. Не важно. …Взять и за месяц-два превратить его в знаменитого писателя!

Арнольд. Нонсенс!

Стишов. Ах, фигня! Могу поспорить: его будут узнавать на улицах, критики писать о нем статьи, и вы будете гордиться знакомством с ним!

Жгутович. На что спорим?

Стишов (заводясь). На что угодно!

Жгутович. Этот твой дебил не напишет ни строчки?

Стишов. Он вообще может быть неграмотным!

Арнольд. Нонсенс!

Жгутович. Хорошо. Если ты проиграешь, а это неизбежно, то я буду по первому звонку в любое время пользоваться твоей квартирой.

Стишов. Зачем?

Жгутович. Порядочные люди такие вопросы не задают!

Стишов. Хорошо. Но если ты проиграешь, а это еще неизбежнее, то я... я...

Мимо столика проходит Медноструев.

Медноструев. Не появлялся?

Арнольд. Кто?

Медноструев. Космополит Ирискин — масон и подлец!

Стишов. Пока нет.

Медноструев качает головой, исчезает.

Жгутович. Не отвлекайся! Ну, спорим?

Стишов. Идет! Но если ты проиграешь, то ты отдаешь мне свою «Масонскую энциклопедию».

Жгутович. Идет! Тем более что ты все равно не выиграешь!

Арнольд. А что это за энциклопедия такая?

Жгутович. О! Это великая книга. По сравнению с ней «Капитал» Маркса — детская сказка про Шалтая-Болтая.

Стишов. Но вам в Кумырске об этом лучше не знать.

Арнольд. За что же вы тут в Москве так Сибирь-то не любите?

Стишов (Арнольду). Разбей!

Арнольд. Не-ет! Так не пойдет.

Стишов и Жгутович. Почему?

Арнольд. А вы мне объясните, что значит — первый встречный.

Стишов. Как — что? Выходим на улицу, останавливаем первого встречного и предлагаем ему принять участие в нашем эксперименте.

Арнольд. А если он отказывается?

Стишов. Тогда останавливаем другого.

Арнольд. Но тогда это будет не первый встречный!

Жгутович. Софистика! Лучше разбей!

Стишов. Ага, не терпится поразвратничать на моей жилплощади!

Арнольд. А если первым встречным окажется твой друганок, с которым ты заранее обо всем договорился?

Стишов. Ваши необоснованные подозрения мне странны!

Жгутович. В самом деле, я бы хотел гарантий!

Стишов. Мое честное слово для тебя не гарантия?

Жгутович. Твое? Нет!

Стишов (оскорбленно). В таком случае...

Арнольд. Эй, мужики, спокойно! Сядь! Вы эту вашу хреновую софистику заканчивайте! Ко мне сейчас Витек придет. Племяш. Двоюродный. Это я ему «Амораловки» привез.

Стишов (кивая на пустую бутылку). Этой, что ли?

Жгутович. Кем он работает?

Арнольд. Чальщиком.

Жгутович. А кто это?

Арнольд (мстительно). Да так, мужик. С чалками. Проехали!

Жгутович. Образование?

Арнольд. Ну какое образование у чальщика? Незаконченное. Из ПТУ за двойки выгнали.

Жгутович. Изумительно!

Арнольд. Вот вы Витька и заделайте знаменитым писателем, а то из первого встречного тебе любой дурак гения сконструлит! А вот он идет!

Жгутович (Стишову). Согласен.

Стишов. Разбивай!                      

Арнольд разбивает заклад.

Жгутович. У тебя санузел раздельный?

Стишов. Раздельный. А «Масонская энциклопедия» у тебя с картинками? Жгутович. Еще бы!

Появляется Витек.

Арнольд. Витек! Давай к нам!

Витек. Здорово, братва! (Арнольду) Давай бутылку! Меня малярши ждут…

Арнольд. Вить, извини… Мы твою «амораловку» с ребятами... того...

Витек (с угрозой). Не пей чужое – козлом станешь!

Арнольд. Не сердись! Давай лучше за встречу!

Витек. О, кей! – сказал Патрикей.

Жгутович. У нас алкогольный дефицит.

Стишов. Надюха! Можно тебя? (Ловит за фартук пробегающую мимо официантку.)

Надюха. Меня - нет. Вот что, мальчики, пиво кончилось. Водка тоже. Остались шампанское и коньяк — очень дорогой!

Стишов. Это же просто подарок судьбы! Будем пить что есть.

Надюха. Деньги, пожалуйста, вперед!

Стишов. Надежда, ты же меня знаешь!

Надюха. Знаю, поэтому деньги, пожалуйста, вперед...

Стишов. Вперед так вперед! Будем скидываться!

Все три литератора делают вид, что лезут в карманы за бумажниками, и ждут, пока деньги достанет Витек, но он лишь строит глазки официантке.

Арнольд. Сволочи вы тут в Москве!

Стишов. Почему — сволочи?

Арнольд. Все соки из России выпили!

Жгутович. А что, по-твоему, Москва — не Россия?

Арнольд. Нет, не Россия! Москва — джунгли, другое дело — тайга! Я, мужики, когда белке в глаз попадаю, ощущаю то же самое, когда рифму хорошую нахожу!

                            Мимо столика проходит И р и с к и н.

Ирискин. Где этот погромщик, черносотенец и охотнорядец?!

Арнольд. Кто нужен-то?

Ирискин. Подлец Медноструев!

Стишов. Где-то здесь. Вас ищет...

Ирискин качает головой и исчезает.

Надюха. Будем платить-то?

Витек. А у меня шуршиков уже неделю нет. Меня же со стройки уволили...

Надюха. Ну, мужик пошел! В ресторан без денег идет, к бабе без...

Витек. Без гладиолуса!

Стишов. Может, часами возьмешь? Командирские! Завтра принесу деньги...

Витек. Бери! Очень хорошие котлы.

Надюха. Ну, конечно, сейчас. Куда их девать-то, часы ваши? Скоро магазин «Тик-так» тут откроем!

Жгутович. А что вы, собственно, грубите?!

Надюха. Я грублю? Ты здесь в первый раз? Ты еще не знаешь, как я грублю?!

Стишов. Ну, тише-тише, Надь! Часы редкие, командирские.

Надюха. Мне точно такие уже как-то оставляли.

Жгутович. Это переходящие часы самого Николая Николаевича Горынина. От писателя к писателю переходят. Вместе с его дочкой Анкой...

Стишов. Заткнись! Больше они ни к кому не перейдут!

Надюха нехотя берет часы, ставит бутылку, уходит. Появляется Любин-Любченко.

Любин-Любченко (гладя по голове Витька). Главный эстетический принцип «контекстуализма» — «Каков текст — таков и контекст»!

Арнольд. Ты чего?

Любин-Любченко. Обычная рецензия на вашу высокоталантливую книгу — пятьдесят. Положительная — сто. Разгромная — сто пятьдесят.

Витек. Граммов?

Любин-Любченко. Рублей.

Витек. А в торец кувалдой?

Любин-Любченко. Понял (исчезает).

Арнольд. Кто это был?

Стишов. Любин-Любченко, критик.

Арнольд. Ненормальный какой-то...

Жгутович. Нет, он еще нормально берет. Другие в два раза больше сдерут за рецензию в «Литературной газете».

Арнольд. А почему разгромная так дорого стоит?

Стишов. Слава – вещь не дешевая! (Витьку). Значит, говоришь, с работы выгнали?

Витек. Ага.

Тем временем Надюха приносит друзьям бутылку. Витек пытается ее обнять. Она дает ему по рукам.

Арнольд. Да ладно, не чинись, расскажи, как ты на собрании бригадиром по трибуне колотил.

Витек. Колотил.

Жгутович. М-мотивы?

Витек. Сука он!

Жгутович. Уважительные мотивы!

Стишов. Ну и что ты теперь собираешься делать?

Витек. А хрен его знает. Может, грузчиком в универсам пойду.                                                   

Арнольд. Сопьешься.

Витек. Сопьюсь. Может, к тебе в Кумырск подамся.

Арнольд. Приезжай! Найдем тебе сибирячку! Знаешь, такую, с огоньком в одном месте... (разливает по стаканам) Пей, ты молодой, у тебя еще вся печень впереди.

Витек. Окей, сказал Патрикей!

Жгутович. Ого! Юноша, вы, случайно, не полиглот?

Витек. Не-е... Просто к нам на стройку американская делегация приезжала: «окей» да «окей». А в Кумырске у нас сосед был — Патрикей. Вот я и сочинил: «Окей, сказал Патрикей».

Жгутович. У вас талант!

К столику подходит Чурменяев.

Стишов. Тебе чего?

Чурменяев. Ничего. Просто хотел примерить твои командирские часы.

Стишов. Что? Никогда!

Стишов вскакивает и хватает Чурменяева за грудки.

Чурменяев (вырываясь). Она тебя все равно бросит. Ты бездарный неудачник! Анка любит победителей!

Стишов бросается на Чурменяева. Друзья удерживают.

Чурменяев (отойдя на безопасное расстояние, декламирует)

Как нынче сбирается Вещий Олег

К сисястой хазарке на буйный ночлег!

Вот как надо писать, лузер! В пятнадцати странах перевели! Догадываешься, кто автор? То-то!

Чурменяев уходит.

Арнольд. Кто этот урод?

Жгутович. Чурменяев. Его весь Запад новым Достоевским считает. Он написал роман «Женщина в кресле». Про то, как Настасья Филипповна пришла на прием к гинекологу. называется. Весь в долларах теперь, сволочь!

Арнольд. Какая Настасья Филипповна?

Жгутович. Баба одна.

Арнольд. Молодая хоть?

Стишов. Не старая. Витек, а писателем ты стать не хочешь?

Витек. Кем?

Жгутович. Писателем.

Витек. Не-ет... У меня по литературе в школе три с минусом было. Да и то потому, что я учительнице картошку окучивать помогал... Я копаю, а она мне Пушкина наизусть шпарит...

Стишов. Не волнуйся. Писать тебе не придется.

Жгутович. И читать тоже.

Витек. Чего?

Стишов. Он пошутил.

Арнольд. Они когда-нибудь тут в Москве дошутятся.

Витек. Надо покумекать. С харчами-то у вас, писателей, я гляжу, не больно...

Стишов. Сегодня пусто, завтра густо. Но у тебя деньги будут, многог, потому что есть такой закон: чем писатель меньше пишет, тем больше у него денег!

Жгутович. Миллионером станешь!

Арнольд. Как Ананасис.

Стишов. По загранкам поездишь. А женщины! Какие у тебя будут женщины!

Витек. Правда?

Арнольд. Соглашайся! В Москве тоже девки с огоньком есть. Чего теряешь? У них свой интерес, у тебя — свой. Не понравится: пошлешь их на хрен и к нам — в Кумырск.

Витек. О, кей, сказал Патрикей.

Арнольд. Тогда по рукам! Вот и славненько!

Появляется Кипяткова и призывно смотрит вокруг. Стишов пригибает всем остальным головы.

Арнольд. Ты что?

Стишов. Т-с-с! Это бабушка русской поэзии Кипяткова. Питается молодыми литераторами.

Кипяткова исчезает.

Арнольд. Устал я что-то у вас в Москве. Мудрено живете. Истомился с вашими астартами и масонами. Не жизнь, а нонсенс. Пора в тайгу, к зверям...

Жгутович. Слушай, Стишов! Поскольку ты все равно проиграешь, я бы хотел уже сегодня попользовать твою квартиру! Ты не возражаешь?

Стишов. В принципе — нет.

Арнольд. Это он после «Амораловки» так вскобелился! До свиданьица вам.

Арнольд уходит. Появляется Надюха, убирает со стола.

Витек. (Надюхе). Как звать-то?

Н а д ю х а. Надежда Александровна.

Витек. Понял — Надюха. А меня — Витек (обнимает ее за талию).

Надюха. Отпустите!

Витек. Отпущу — упадешь!

Надюха. Нахал...

Витек. Пускай нахал — лишь бы пахал!

Надюха. Я милицию вызову!

Витек. Позвонила я ноль-два — ноги сходятся едва!

Надюха. Скажите вашему другу!

Стишов. Отпусти ее.

Витек отпускает Надюху.

Надюха. Дурак.

Витек. Да ладно тебе, Надюха.

            Она неторопливо, покачивая бедрами, уходит с подносом.

Стишов (Витьку). Давай сразу договоримся: ты во всем слушаешься меня и ничего не делаешь без моего разрешения, иначе эксперимент сорвется.

Витек. Эксперимент... А я, выходит, кролик?

Жгутович. Тебя это смущает?

Витек. В общем, нет... В нашей собачьей жизни кроликом побыть даже неплохо... Погоди-ка! Я с тыла зайду!

Витек идет следом за Надюхой. Жгутович наблюдает с интересом.

Жгутович (Стишову). Понимаешь, я тут в лавке со студенткой из «Щуки» познакомился. Про Климта разговорились. Такая девушка! (Показывает руками.)

Стишов. Я где-то читал, что книжная пыль возбуждает. В Италии, например, ослабленным мужчинам врачи рекомендуют чаще бывать в библиотеках.

Жгутович. Тебе хорошо. Ты свободный казак. А моя жена с Кубани. Ревнива до умоисступления! Даже обнюхивает меня. На днях отходила чугунной сковородкой за то, что от меня пахло «Диором». Потом отошла и вспомнила, что «Диор»-то ее собственный. Она просто забыла... Пострадал безвинно. Так как насчет квартиры?

Стишов. В принципе не возражаю, хотя это то же самое, как если бы мне в счет моего будущего выигрыша захотелось бы вырвать несколько картинок из твоей «Масонской энциклопедии».

Жгутович. Ну, ты сравнил! «Масонской энциклопедии» в Москве больше ни у кого нет, а квартира почти у каждого. Я звоню этой, из «Щуки»?

Стишов. Звони…

Появляется Ан к а.

Стишов. Э-э, нет, мне самому сегодня квартира понадобится...

Жгутович. А... Горынинская дочка... Понятно...

Стишов. Черт! Я ж командирские часы Надюхе отдал!

Анка подходит к Стишову. Обнимаясь и целуясь, вальсируя, они словно перемещаются из зала ресторана в квартиру Стишова, по пути раздевая друг друга... Когда они уже оказываются в постели, звонит телефон. Стишов снимает трубку. В круге прожектора возникает Жгутович.

Жгутович. Старик, забыл спросить, у тебя диван или кровать?

Стишов. Диван-кровать.

Жгутович. Понял. А кухня сколько метров?

Стишов. Не знаю.

Жгутович. Слушай! Оказывается, предками современных масонов были Каменщики! Улавливаешь? Витек-то у нас со стройки!

Стишов. Тебя жена тяжелым по голове больше не била?

Жгутович. Нет. Шарахнула пару раз кофеваркой за то. Что пришел поздно. Стишов. Ничего! Я занят…

Жгутович. Понял, понял… Старик, а у тебя постельное белье приличное или со своим приходить?

Стишов. Отстань!

Вешает трубку. Жгутович исчезает. Точно так же потом возникают в луче прожектора и исчезают все, кто звонит. Стишов и Анка продолжают обниматься, но телефон не замолкает.

Стишов. Да...

Медноструев. Слыхал, ты с масонами спутался? Смотри — от них все зло!

Стишов. Нет, понимаете...

Медноструев. Мы-то все понимаем, даже больше, чем ты думаешь!

Исчезает. Анка выскакивает из его объятий и, завернувшись в простыню, извивается в эротическом танце, демонстрируя свою соблазнительность.. На Стишова это действует. Но снова звонок.

Кипяткова. Вы знаете, юноша, если составить антологию поэтов, добивавшихся моего расположения, получится целый том.

Стишов. Мадам, если собрать всех поэтов, добившихся вас, выйдет двухтомник! Я занят!

Кипяткова исчезает. Опять звонок.

Стишов. Черт!

Возникает И р и с к и н. таОн вместо «р» выговаривает «в».

Ирискин. Двужочек, это, конечно, не мое дело, но я вас видел сегодня в обществе странного почвенника. Как же так?

Стишов. Да нет, это просто Арнольд из Кумырска.

Ирискин. Очень подозрительный Арнольд.

Анка отвлекает его от разговора самым изощренным образом.

Стишов. Простите, что вы сказали?

Ирискин. Вы заняты?

Стишов. Я?.. Немножко. Тут из ЖЭКа пришли — кран потек. Я вам перезвоню.

      Он бросает трубку, но Анка, окончательно обиженная невниманием, вскакивает и одевается.

Анка. Где папины часы?

Стишов. Часы? Понимаешь... В ресторане... Завтра я их заберу.

Анка. Ты? Когда подобное делал тот... пошлый поэтишка... Но ты! Это же не просто часы! Это знак нашей любви!

Стишов. Да. Знак. Переходящий.

Анка. Мерзавец!

Бьет его по щеке и убегает. Стишов какое-то время сидит на кровати в подавленном состоянии.

Стишов (держась за щеку). Анка очень вспыльчива. У нее в литературных кругах даже прозвище есть — «Верная рука». Когда ей кажется, что кто-то совершает подлость, она тихонько отзывает его в сторонку и, ничего не объясняя, вкатывает звонкую пощечину. Но меня она до сих пор не била ни разу! Говорила: ты не такой, как все! А я… как все… Не зря Чурменяев за часами приходил...

Закрывается одеялом с головой. Гаснет свет. Утро. Раздается звонок в дверь. Стишов с трудом поднимается и идет отпирать. Появляется Жгутович с портфелем.

Жгутович. Спишь?

Стишов. Сплю...

Жгутович. Значит, я тебя разбудил?

Стишов. Разбудил. Чего ты хочешь?

Жгутович. У тебя «Амораловка» осталась?

Стишов. Нет.

Жгутович. Жаль! Между прочим, масоны очень большое значение придавали различным магическим напиткам.

Стишов. Да что с тобой?

Жгутович. Старик, а постельное белье у тебя приличное?

Стишов. Вот пристал! Тебе-то что?

Жгутович. Как что? Вот выиграю пари, приведу сюда приличную девушку, а она скажет: «Что же у вас бельишко прошлогоднее, а еще писатель!»

Стишов. Какое пари? Ты о чем?

Жгутович. О том, что ты из Витька гения собирался сделать.

Стишов. Из какого Витька?

Жгутович. Племянника Арнольдова. Это тебя, наверное, тяжелым по голове ударили! Вспомнил?

Стишов. Кажется, припоминаю... Мы вчера намешали, да?

Жгутович. Не без этого. Где Витек?

Стишов. Понятия не имею.

Жгутович. Как это? Хватит придуриваться. Если испугался, не хочешь спорить — так и скажи! Нечего крутить.

Стишов. Ничего я не кручу. А где Витек?

Жгутович. Он же с тобой оставался.

Стишов. Оставался, а потом исчез.

Жгутович. Найди! Ты же из него гения хотел сделать. Нет, точно струсил! Значит, твоя квартира поступает в полное мое распоряжение. А знаешь, какая у масонов главная заповедь?

Стишов. Какая?

Жгутович. Дал слово другу — держи!

Стишов. У пионеров тоже...

Жгутович. Найдешь — позвони мне домой.

Стишов. Почему — домой?

Жгутович. Жена, пока «Амораловка» действует, отгул взяла. У тебя точно «Амораловки» больше нет? А то я всего... (Шепчет на ухо).

Стишов. Не горюй! На своем поле — это очень хороший результат.

Жгутович. Ты считаешь? Ладно, пойду. Может, еще пару голов забью.

Стишов. Не промажь!

            Жгутович удаляется. Стишов выходит на авансцену.

Стишов. Первое, что я выяснил: Витек исчез вместе с Надюхой. В ресторане мне дали ее адрес, но и там их не оказалось. Надюхина бабка сказала, что они уехали в Мытищи, к Витьку — замуж, вроде, позвал. Не зная ни Витькиного адреса, ни его фамилии, я решил объехать в Мытищах все пивные ларьки. Но нашел его только к вечеру, в лесу, у шалаша...

Шалаш. Витек сидит, обхватив колени руками. Стишов подходит к нему.

Стишов. А где Надюха?

Витек. Убежала.

Стишов. Почему?

Витек. Мамаша моя нас выгнала — сама замуж собирается. Сказала, нечего всяких-разных в дом водить, мол, всю ночь спать не давали — орали криком и постель разъерошили. Ну я Надюху сюда на речку, в шалаш, и приволок; А она психанула, сказала, что не для того с одним алкоголиком разошлась, чтоб с другим по шалашам обтираться. Мол, не всякая-разная и не шалашовка какая-нибудь...

Стишов. Правильно сказала. А ты и в самом деле жениться на Надюхе собрался?

Витек. Нельзя, да?

Стишов. Зацепила?

Витек. Животрепещущая женщина.

Стишов. Забудь о ней!

Витек. О,кей, сказал Патрикей. Уже забыл. А ты-то чего приперся?

Стишов. Так... прогуливался, решил тебя проведать.

Витек. Меня с похмелья тоже всегда на воздух тянет. Стремность какая-то в организме. А походишь — отпускает. Но ты вчера хорош был! Меня в писатели заманивал, телок мне заграничных наобещал. Помнишь хоть? Или сдрейфил? Правильно. Какой из меня писатель!

Стишов (заводясь). Ничего я не сдрейфил. Наоборот. Сегодня и начнем. Все у тебя будет — и деньги, и загранка, и женщины в ассортименте! Запомни, женщина — это не постельная принадлежность и не кухонный комбайн с накрашенными глазами. Женщина — это образ, стиль и уровень жизни мужчины. Есть такие женщины!.. Смотришь и даже не веришь, что кто-то их раздевает!

Витек. Ага, а одевать я их буду на какие шиши?

Стишов. Не волнуйся. У тебя будет слава, а слава и деньги всегда ходят рядом, как алкоголизм и цирроз. В литературе главное — имя! Кстати, как твоя фамилия?

Витек. Акашин.

Стишов. Жаль.

Витек. Почему это?

Говоря все это, Стишов берет Витька под руку и ведет в свою квартиру, усаживает на кровать, подыскивает ему нужную одежду.

Стишов. Не пронзительная у тебя фамилия. Понимаешь, чтобы люди сразу запомнили, нужно или имя иметь необычное, например, Пантелеймон Романов, или фамилию почудней — Борис Чичибабин, скажем. Или все разу — Фридрих Горенштейн! А у тебя ни то ни се. Акашин!

Витек. Можно, например, Какашин.

Стишов. Ладно, как-нибудь выкрутимся, сделаем из тебя писателя.             

Витек. Но... я же писать не умею.

Стишов. А кто умеет? Хемингуэй застрелился, когда понял, что он всего лишь раздутый критиками репортеришко. Рембо в восемнадцать лет плюнул на стихи и занялся торговлей.

Витек. Рембо? Иди ты!

Стишов. Рембо! Гоголь вообще разозлился на себя и сжег «Мертвые души».

Витек. А что же мы тогда в школе проходили?

Стишов. То, что осталось.

Стишов напяливает на Витька черную майку с надписью «Даешь БАМ!», карпатскую доху, десантные брюки, теннисную повязку на голову, пыльные валенки на ноги...

Витек. А это еще зачем?

Стишов. А это чтобы тебе писать не нужно было. Будешь только говорить. Говорить, я надеюсь, ты умеешь?                                          

Витек. Смотря о чем. Я же ничего не знаю.

Стишов. Один древнегреческий философ признался: я знаю, что ничего не знаю! А его, между прочим, из ПТУ, как тебя, не выгоняли! Запомни, все повторяют десяток-другой умных фраз. Этим фразам я тебя научу. Через неделю о тебе заговорят. Через месяц о тебе начнут писать. Через два месяца тебя начнут узнавать на улице. И показывать на тебя пальцем.

Стишов ставит Витька посреди комнаты, крутит его во все стороны, разглядывает.

Витек. Ага, пальцем! Не-е, не пойдет. Я не шаромыжник какой-нибудь.

Стишов. А как Толстой одевался? Обхохочешься^! Потому и гений.

Витек. Иди ты знаешь куда!

Стишов. В Америку хочешь?

Витек. Хочу. В Диснейленд!

Стишов. Тогда слушайся меня! И через три месяца ты будешь летать на международные симпозиумы в Париж и Нью-Йорк, ездить в собственном автомобиле и, как от мух, отбиваться от таких женщин, по сравнению с которыми твоя Надюха — пособие по сексуальной безработице! Но наш эксперимент удастся, если только ты будешь делать все, что я скажу! Даже спать с теми женщинами, на которых я покажу.

Витек. Нам однохренственно! А Надюха меня еще вспомнит.

Стишов. Анка меня тоже вспомнит! Я не лузер!

Стишов вынимает кипу белой бумаги.

Витек. Окей, сказал Патрикей. А зачем тебе-то этот эксперимент?

Стишов. Мне? Ты интересуешься — зачем мне это нужно?..

Витек. Ну, да!

Стишов. Не вари козленка в молоке матери его!

Витек. Чего?

Стишов. А это первая фраза из тех, что тебе придется запомнить.

Витек. Ага. Может, хватит?

Стишов. Нет, не хватит! Так... Что же еще? (Вышагивая перед Витъком, как учитель перед учеником.) Вестимо. Обоюдно. Ментально. Амбивалентно. Трансцендентально.

Витек (раздумчиво). Говно!

Стишов. А как же! Без этого слова не обходится ни одна литературная дискуссия. Так... Что же еще? Скорее да, чем нет. Скорее нет, чем да. Вы меня об этом спрашиваете?

Витек. Я тебя ничего не спрашиваю.

Стишов (вдохновенно). Не перебивать! Что же еще? Так. Отнюдь. Гении — волы. И обязательно, обязательно, обязательно — не варите козленка в молоке матери его!

Витек. А что это значит?

Стишов. Не знаю. Недавно где-то вычитал. Что-то библейское. Пригодится. Я тебе все слова на бумажке запишу — учи!

Витек. Ага.

Стишов. Вопросы есть?

Витек. Есть. Зачем тебе этот эксперимент?

Стишов. Надо, Витя, надо…

Шевеля губами, учит слова.

Стишов (бормоча под нос). Зачем мне этот эксперимент? Чтобы ответить на этот вопрос, я должен был рассказать Витьку про моего неведомого папашу, про маму — машинистку, печатающую за занавесочкой до глубокой ночи, про то, как я только с третьего раза поступил в университет и как меня любили за то, что я ночью мог достать водку, о том, как один классик предложил напечатать мою первую повестушку под его именем… А я согласился. Я должен был рассказать Витьку, что, сделав из него гения, я докажу всему миру, но прежде всего себе; нечто неимоверно важное, чего не в силах доказать никто! Я должен был рассказать ему об Анке, о наших безумных ночах на даче в Перепискино, о смуглом мраморе ее тела, с победной ненасытностью вздымавшемся надо мной, о том, как она, прекрасная и хмельная, хотела вскрыть себе вены маникюрными ножницами, чтобы доказать мне свою любовь, а потом вышвырнула из своей жизни, как надоевшего щенка (набирает номер телефона).

Анка (возникая с трубкой). Алло! Да что же вы молчите, черт подери!.. Если это ты — повесь трубку первым...

Стишов кладет трубку. Ждет. Раздается звонок. Стишов хватает трубку. Возникает Сергей Леонидович.

Серый. Что ж-ты, бляхопрядильный комбинат, исчез? Нехорошо. Зашел бы к другу! Соскучился я...

Стишов. Зайду.

Серый. Пароль и явка — те же.

Серый, смеясь, исчезает. Стишов возвращается к Витьку.

Стишов. Подучил?

Витек. Память-то у меня хорошая. Всю сборную по футболу помню. А вот как я пойму — когда чего говорить?

Стишов. Тоже верно. Без инструкции ты не выживешь.

Витек. Ты уж подсказывай как-нибудь...

Стишов. Давай так: вот две мои руки. Правая. Если шевелю мизинцем — «вестимо», безымянным — «обоюдно», средним — «ментально», указательным — «амбивалентно», большим — «трансцендентально». Запомнил?

Витек. Ага.

Стишов. Не «ага», а «вестимо»! Левая рука. Большой палец — «скорее да, чем нет», указательный — «скорее нет, чем да», средний — «вы меня об этом спрашиваете?», безымянный — «отнюдь», мизинец — «гении — волы!». Та-ак, на «козленка в молоке» не хватает. Вот. Если рожки покажу — понял?

Витек. Понял. А это, ну, мое-то слово... на «г»...

Стишов. Запомни, это слово ты никогда не должен произносить без особой команды! Никогда!

Витек. Жаль. Оно самое легкое.

Стишов. Вот именно. Поэтому только тогда, когда я покажу сразу два больших пальца. Не один, а два! Запомни! Вот так. (Показывает)И больше ни-ни! Ясно?

Витек. Ага...

Стишов. Что?!

Витек. Вестимо.

Стишов. Понял? Потренируемся! (Показывает правый средний.)

Витек. М-ментально. (Стишов показывает левый указательный.) Скорее нет, чем да.

Стишов. Хорошо, но учти, при посторонних я буду это делать незаметно (еле заметно показывает правый указательный).

Витек. Ам... бивалентно...

Стишов. А как тебе вообще моя система?

Витек показывает два пальца.

Стишов. Критиковать все умеют. Учи слова!

Витек, нашептывая, слоняется по комнате, в задумчивости берет с тумбочки у кровати кубик Рубика и вертит в руках.Стишов набирает номер телефона. Гудки.

Анка (возникая). Алло! Что же вы молчите? Стишов, ты мне надоел! Верни лучше папины часы!

Стишов швыряет трубку и набрасывается на подопечного.

Стишов. Положи кубик!

Витек. Да ради бога...

Стишов (остывая). Нет, возьми!

Витек. Не возьму.

Стишов. Возьми! Вращай, вращай кубик! Энергичней! Задумайся!

Витек. Как это?

Стишов. Лоб наморщи! Хорошо. Брови сдвинь! То, что надо!

Витек. Ты надо мной насмехаешься, что ли?

Стишов. Отнюдь. Будешь ходить с кубиком, а если*' кто спросит, зачем он тебе, ответишь: «Ищу культурный код эпохи...» Повтори!

Витек. И-ищу к-культурный код э-э-эпохи... Ништяк!

Стишов. Нахмурься! Улыбнись!

Витек. Ништяк?

Стишов. У тебя улыбка идиота, которому купили мороженое. А в улыбке должны воссоединиться горечь бытия, мед воспоминаний, дерзость сердца и усталость души. Нахмурься! Хорошо. Допустим, у тебя спрашивают: «Виктор, вы откуда такой?»

Витек. Из Мытищ я такой.

Стишов. Из Мытищ — плохо. Будешь отвечать: «Из фаллопиевых труб».

Витек. Откуда? Насмехаешься. Думаешь, если я в шалаше иногда ночую, то и в трубах тоже... Я себя не на помойке нашел! Понял? Знаешь, я не хочу быть писателем. Я лучше назад, на стройку. Бригадир — мужик отходчивый...

Стишов. В Диснейленд хочешь?

Витек. Хочу.

Стишов. Вот и хорошо. Ложись-ка спать! Ты устал. Пусть тебе приснится, как ты гуляешь по Диснейленду с самой сексапильной женщиной в мире.

Витек. С Надюхой?

Стишов. Да хоть и с Надюхой! И у тебя много денег. Во всех карманах деньги. За пазухой деньги. Ты чувствуешь приятное тепло от этих денег. Тепло во всем теле...

Витек (засыпая). А можно я с этими же деньгами по Мытищам гульну?

Стишов. Можно.

Витек. Окей, сказал Патрикей.

Спит. Стишов подходит к письменному столу. Достает несколько папок, раскладывает по ним кипы белоснежных листов, завязывает тесемки, берет ручку, чтобы написать название.

Стишов. Теперь рукопись... Стихи и рассказы отпадают. Надо такое, что никто никогда ни за что не будет читать. Роман! Нет, еще хуже — роман-эпопея!! Толстая-претолстая! И не промахнуться с названием. Например, если назвать «Сквозь зори», Витьку сразу объявят соцреалистом и конец. «Застрехи»? А может, «Ендовая»? Нет, Витька моментально причислят к деревенщикам. Ирискин руки не подаст. А если «Бугор Венеры»? Витька сразу определит Витька в постмодернисты. Тут уж Медноструев не спустит! Чертова литературная борьба! Никто не пишет — все борются.

Задумчиво бродит по сцене. Берет телефонную трубку, начинает набирать номер и останавливается, потом наливает себе в чашку чай. Пьет. И вдруг закашливается от радости.

Нашел! «В чашу». Гениально! Деревенщики увидят в этом явный намек на способ рубки исконной русской избы. Чистоплюи-постмодернисты усмотрят нечто мистериальное. Соцреалисты вообще ни хрена не поймут. Неважно. Критики растолкуют! (Радостно ворошит чистые листы и надписывает папки.) Да! Нужно придумать Витьку легенду, как разведчику... Приехал из глубинки... В Москве гении не родятся. А еще лучше — родился от колхозницы, собиравшей в лесу грибы и изнасилованной медведем. Класс!

Телефонный звонок.

Серый. Узнал?

Стишов. Конечно.

Серый. Жду тебя часиков в пять. И захвати с собой это... Что твой новый друг накарябал.

Стишов (потрясен). Роман?

Серый. Вот роман и захвати. Друга пока не надо. Отбой!

Стишов (вешая трубку). Вот ведь органы у нас работают. Я только, а они сразу... Но рано или поздно это должно было случиться. Не зря этот майор курирует весь Союз писателей... Он и меня на пьяных разговорах о свободе творчества зацепил. Все! Теперь можно вести моего Витька на первый бал. В Дом литераторов. Я вступил на тропу войны с идиотизмом жизни и подлостью искусства. Я успокоюсь только тогда, когда вся эта литературная сволочь будет лебезить и заискивать перед простым чальщиком, которого я снарядил в гении. (Ложится спать в обнимку с папкой.)

Часть вторая

Стишов и Витек сидят в ресторане. Витек откладывает кубик Рубика и углубляется в меню. За соседними столиками появляются писатели. Все удивленно смотрят на Витька.

Стишов. Видишь, как на тебя смотрят!

Витек. Ты себе кастрюлю с макаронами на голову надень — так на тебя еще не так посмотрят.

Стишов. Молчи! Уже идут...

Первыми приближаются Чурменяев и мистер Кеннди.

Витек. Чего им надо?

Стишов. Это Чурменяев. Он всегда с иностранцами трется. Они его переводят. А у нас его не печатают.

Витек. А чего у нас не переведут?

Стишов. Очень трудный язык. Сплошная матершина.

Витек (радостно). Да? Может, и мне чего-нибудь написать? Это я могу!

Чурменяев (развязно). Стишов, что это за фавн с тобой?

Стишов. А тебе не все равно?!

Чурменяев. Мне-то — плевать. Мистер Кеннди интересуется. Он, между прочим, ответственный секретарь комитета по Бейкеровским премиям... Молодые таланты в России ищет! Как будто меня одного мало! Приглашает нас с Анкой в Штаты.

Стишов. Ну, и валите!

Чурменяев. В каком жанре твой парень работает?

Стишов. Он прозаик.

Чурменяев. Надеюсь, не соцреалист или какой-нибудь там деревенщик?

Стишов. И даже не постмодернист. Это... сверхпроза.

Чурменяев. В каком смысле?

Стишов. Как объяснить, чтобы ты понял? Представь себе князя Мышкина, работающего врачом-гинекологом.

Чурменяев возвращается к мистеру Кеннди и докладывает на ухо. Они отходят. Приближается Кипяткова.

Кипяткова (кокетливо). Стишов, что это за зверь с тобой?

Стишов (скромно). Гений.

Кипяткова. Вижу — не слепая. Что он пишет?

Стишов. Сверхпрозу.

Кипяткова. Сверх? О, я хочу почитать!

Стишов. Это не очень удобно.

Кипяткова. Почему же?

Стишов. В его прозе слишком много жизни...

Кипяткова. Я так и думала! Если мальчика будут зажимать — позвоню кой-кому по «вертушке»! Это повесть?

Стишов. Эротическая эпопея или эпопическая эротика!

Кипяткова. Эротика... О! Тогда приходите ко мне обедать. Завтра. И эпопею обязательно приносите! А я вам прочту что-нибудь из мемуаров. Интимных...

Стишов. Спасибо, Ольга Эммануэлевна, обязательно придем!

Кипяткова уходит.

Стишов. Ну, Витек, началось!

Витек. Чего началось-то? Ходят какие-то козлы мохнорылые и старые бетономешалки...

Стишов. В Диснейленд хочешь?

Витек. Хочу.

Стишов. Мороженого хочешь?

Витек. Лучше пивка.

Стишов. Сейчас. Официант! Куда же они все подевались?

Появляется Н а д ю х а.

Витек. Надежда Александровна!

Надюха. Не надо орать. Не милицию зовете! Чего это вы его таким клоуном вырядили?

Стишов. Так нужно.

Надюха. Кому?

Стишов. Ему.

Надюха. Витек, тебе это нужно?

Витек. Однохренственно... (Стишов показывает незаметно левый большой.) Скорее да, чем нет...

Надюха. С перепою, что ли?

Витек. (Стишов показывает левый указательный). Скорее нет, чем да.

Надюха (встревоженно). Ну и дурак! (Уходит.)

Стишов (вдогонку). И часики мои командирские прихвати! Молодец, Витек! Испытания прошли успешно. Государственная комиссия в моем лице ставит тебе оценку «отлично».

Витек вздыхает и уходит следом за Надюхой. Появляется Жгутович.

Жгутович. У тебя точно «Амораловки» не осталось?

Стишов. Точно!

Жгутович. Жаль. Жена просто извелась — жалко смотреть. Все-таки не чужая.

Стишов. А ты без «Амораловки» уже не можешь?

Жгутович. Это мысль — надо попробовать! Да! Оказывается, декабристы все были поголовно масонами!

Стишов. Может, поэтому они и разбудили Герцена?

Жгутович. Конечно! И Герцен — масон, и Пушкин, и даже Кутузов.

Стишов. А Суворов?

Жгутович. Суворов — нет!

Уходит. Появляется Медноструев. Подзывает Стишова.

Медноструев. Все куплено Сионом! Заполонили русскую литературу! Одна пастернакипь и манделыптампы! Присосались к сердцу народному! Дружок твой оттуда же!

Стишов. Какой дружок, Иван Иванович?

Медноструев. Тот, что в еврейской кацавейке!

Стишов. Да вы что! Это же закарпатская доха! Исконно славянская форма одежды! Мне на Днях литературы в Ужгороде подарили.

Медноструев. А каббалистические знаки?

Стишов. Да это же обычный кубик Рубика!

Медноструев. Рубик — Рубин — Рубинчик — Рабинович! Понял?

Стишов. Понял. А Витек-то мой при чем?

Медноструев. Масть? Ты на масть посмотри! Славянина нашел, пархатого!                    

Стишов. Нормальная масть. Вы — тоже не блондин.

Медноструев. Я-то не блондин, а дружок твой — рыжий, кудрявый, конопатый. И глаз у него — грустный. Улавливаешь? Фамилия-то его как?

Стишов. Акашин.

Медноструев. Во-от! С этого бы и начал! Акашин — Акашман — Ашкенази — Аксельрод! Понял?

Стишов. Да бросьте, Иван Иванович... Русский он.

Медноструев. Чего же он тогда в писатели подался? Шел бы в цех или на стройку.

Стишов. А вы?

Медноструев. У меня талант... и долг перед одураченным народом нашим!

Стишов. И у него талант. Он замечательный роман написал.

Медноструев. Как называется?

Стишов. «В чашу».

Медноструев. «В чашу»... «В чашу», говоришь? Неплохо. (Делает движение, будто рубит избу.) Деревенский, чай, парнишка. Плотничал, небось?

Стишов. А я вам о чем битый час толкую?

Медноструев. Ну ладно. Извини! Бдительность в нашем деле не помешает...

Медноструев уходит. Тут же появляется Ирискин.

Ирискин. Вы, двужок, молодец! Я от души благодарен, что вы помогаете этому талантливому юноше. Вы настоящий русский интеллигент. Не вам объяснять, как тяжело пробиться инородцу в этой стране. Ну, вы меня понимаете! Даже Пушкин, будучи фактически негром, написал: «Ко мне постучался презренный еврей...» Как вам это нравится?

Стишов. Кошмар, Иван Давидович!

Ирискин. Но даже политика государственного антисемитизма бессильна перед подлинным талантом (кивает в сторону Витька).

Стишов. Конечно! Совершенно бессильна. А как вы догадались, что Витек... Ну, вы меня понимаете?

Ирискин. Я не догадывался, а рассуждал. Посудите сами, станет ли русский, который проходит всюду, видите ли, как хозяин, наряжаться чучелом? Ему это не надо: я-то знаю, я был русским. Как, вы сказали, его фамилия?

Стишов. Акашин.

Ирискин. И замечательно, что Акашин. Представляете, что бы ждало бедного парня, будь он Акашманом? Ну, вы меня понимаете...

Стишов. Понимаю. Но вам могу рассказать по секрету: на самом деле его отца звали Семен Акашман. Он был студентом медицинского факультета, а когда началась борьба с врачами-вредителями, испугался и уехал в таежный поселок Щимыти. Работал простым фельдшером. Бедствовал.

Ирискин. Неблагодарная стана!

Стишов. Потом женился на медсестре из здравпункта.

Ирискин. Боже мой!

Стишов. Родился Виктор... А председателю сельсовета, сами понимаете, что Акашин, что Акашман...

Ирискин. Троглодиты!

Стишов. Но я вас умоляю, Иван Давидович. Понимаете?

Ирискин. Об этом можете не предупреждать! Как, вы сказали, называется его роман?

Стишов. «В чашу».

Ирискин. «В чашу»... Чаша сия... Чаша страданий... Чаша терпения! Ои она скоро переполнится! Вы меня понимаете? Но пока надо быть осторожными. Эти крысы, этот Медноствуев способны на все! Вы, кстати, ловко его надули. Я слышал!

Ирискин удаляется. Появляется Н а д ю х а с подносом, уставленным бутылками и закусками.

Стишов. А часы?

Надюха (доставая часы из кармана передника). А деньги?

Стишов (выхватывая часы и надевая на запястье). Сейчас принесу. Витек, веди себя хорошо! (Уходит.)

Витек (наливая себе). Окей, сказал Патрикей! Ну, и что будем делать?

Надюха. Не знаю... С милым рай в шалаше…

В своем кабинете за столом сидит Горынин и что-то пишет. Стишов, прижимая к груди папку, стоит на пороге.

Стишов (залу). Николай Николаевич Горынин. Выдающийся организатор литературного процесса. Лауреат и депутат. Классик. Его единственная повесть «Прогрессивка», написанная двадцать пять лет назад, переведена на тридцать шесть языков мира и четыре раза экранизирована. Но для меня он прежде всего — отец Анки...

Горынин (поднимая голову). Проходи, родственничек. С чем пожаловал? Квартира у тебя есть. Дачу еще не выслужил. Что просить будешь?

Стишов. Материальную помощь.

Горынин. Матпомощь тебе в этом году давали два раза... По-родственному.

Стишов. Не себе прошу.

Горынин. Гуцулу своему, что ли? Видел тебя с ним в ресторане.

Стишов. Мы отмечали окончание работы над эпопеей.

Горынин. Ишь ты! Я когда «Прогрессивку» закончил, купил четвертинку водочки, колбаски «любительской» и с Серафимой Петровной отпраздновал. По-семейному. Кстати, скажи-ка мне, дружок ситный, почто от Анки утек?

Стишов. Не утекал я. Это она утекла...

Горынин. Хорошо, что не врешь. Не знаю, как с ней быть. Ненадежная какая-то выросла. А учили только хорошему. В честь Анки чапаевской назвали. Да что говорить: хотели пулеметчицу, а получилась переметчица! Пе-ре-мет-чица. Ого! (Записывает меткое словцо в книжечку.) Сначала с этим... Потом с тем… С тобой дольше, чем с другими... А сейчас и вообще с выпендрилой Чурменяевым спуталась. Стыдно людям в глаза смотреть! Может, у тебя какой хороший мужичишка на примете есть? Ты уж по-родственному...

Стишов (обиженно). Нет.

Горынин. Извини. Ну что твой гуцул?

Стишов. Большой талант. Замечательный роман написал.

Горынин. Как хоть называется?

Стишов. «В чашу». Роман-эпопея.

Горынин. Опять чернуха небось какая-нибудь? Когда будем Родину славить? Когда, спрашиваю?

Стишов. Прямо сейчас. Витина эпопея - это то, что вам нужно.

На столе Горынина звонит телефон.

Горынин. Алло! Добренький день! (Показывает пальцем в потолок.) А где ж мне быть? На посту. Да какая там новая повесть? Четвертый год в отпуск не ходил. Слушаю внимательно. Чурменяев? Да был он меня — новую машину требовал вне очереди. Я за «Прогрессивку» шесть премий получил — и то о себе никогда такого не воображал!' Читал я эту «Женщину в кресле». Срамота! На Западе по-другому думают? На то они и Запад. От слова «западня». За-пад-ня (записывает в книжечку). Ну конечно. Могут и «Бейкеровку» дать. Им же чем хуже, тем лучше. Ну почему другой молодежи у нас нет? Есть! Вот у меня сейчас сидит... этот... (Горынин нервно показывает Стишову на папку с рукописью, тот ее подсовывает.) Вот... Акашин Виктор. Работяга. И роман называется хорошо: «В чашу»... Не-ет. Я тоже сначала подумал, чернуха, а потом начал читать — не оторвусь. Эпопея. Настоящая полнокровная проза. Жизнеутверждающая! А как же! Конечно, поможем. До свидания... (Кладет трубку.)

Стишов (сочувственно). Оттуда?

Горынин. Оттуда. Специалисты, мать их! Ни хрена в литературе не понимают, тоже лезут. А попробуй поперек скажи — переедут и не заметят!

Стишов. Мерзавцы.

Горынин. Мою «Прогрессивку» Сартр хвалил! А я весь свой талант в чужое дерьмо зарыл. Сколько мог бы написать! «Прогрессивка-2». «Прогрессивка-3»... Не-ет, сижу — распределяю. Квартиры, дачи, машины... Ленин писал на пеньке у шалаша и не жаловался!

Стишов. Ну и пошлите всех к чертовой матери!

Горынин. И пошлю! Вот «гертруду» к шестидесяти получу — и пошлю. Ладно, давай заявление. О чем, говоришь, роман-то у твоего дружка?

Стишов. О жизни.

Горынин. О жизни — это хорошо! И название неплохое — с подзадоринкой! Не модернист, часом?

Стишов. Нет, он сибирский.

Горынин. Из Сибири иной раз такие модернисты выскакивают, что нашим московским сто очков вперед дадут. Ладно, беру! (Забирает рукопись, сует ее в стол и выводит резолюцию.) «Пособие на творческий период. Выдать...»

Стишов. Срочно!

Горынин. Срочно.

В кабинете появляется Анка.

Анка. Привет! Анка подходит к столу, целует Горынина в макушку.

Горынин (нежно). Чего явилась-то?

Анка. Та-ак, по пути. Чурменяев пообедать пригласил.

Горынин. Ох, Анна, опять народ языки чесать будет! Там уже знают!

Анка. Ну и пусть. Я, может, замуж за него пойду.

Горынин. Ага, ты замуж пойдешь, а он за границу сбежит!

А н к а. А я с ним!

Горынин. Ты что несешь? Хорошо, здесь все свои! (Кивает на Стишова. Звонит телефон. Горынин берет трубку.) Алло... Привет от старых штиблет! Только что разговаривал с Самим. Да у них там из-за этого «Бейкера» крыша едет... Да, слушаю, слушаю... Далась вам эта диссидентура!

А н к а (пользуясь моментом, Стишову). Это ты мне звонил — молчал?

Стишов. Да.

А н к а. Зачем?                                             

Стишов. Не знаю.

А н к а. Не знаешь?

Стишов. Я больше не буду.

Анка. Не надо. Извини, что я тебя ударила!

Стишов. Нет, ничего. Даже приятно.

Анка. Я больше не буду!

Стишов. Жаль.

Анка. И верни мне, пожалуйста, папины часы!

Стишов. Они тебе очень нужны?

Анка. Очень.

Стишов. Ты не ошибаешься? (Снимая часы и отдавая.)

А н к а. Я никогда не ошибаюсь. Я просто быстро устаю от правильного выбора. Нам с тобой нужно встретиться снова лет через пять. Я устану от своей правоты и буду тихая, верная и нежная. Ты хочешь?

Стишов. Хочу. А пораньше нельзя?

Анка. Вряд ли. Ты меня дождешься?

Стишов. Не знаю.

Анка. Считай, я ушла на фронт. И могу погибнуть. Но я обещаю вернуться. Договорились?

Стишов. Да.

Горынин (по телефону). Да, понял. Будем славить! Пока (вешает трубку). Хорошая вы пара. На черта, Нюрка, тебе этот выпендрежник Чурменяев?!

Анка. Для усталости.

Горынин. Разве что... Ладно! (Протягивает Стишову подписанное заявление.) Корми своего гения котлетами ЦДЛ.

Анка. Ты завел гения?

Стишов. Да, пушистый такой...

А н к а. А где он?

Стишов. Вон там сидит

Он кивает на Витька у ресторанного столика. Тот бросает в Надюху хлебные шарики.

Анка. Смешной. Это ты его так одел?

Стишов. Я.

Анка. Забавно. Познакомь!

Горынин. Отставить! Пришла обедать с Чурменяевым — так и обедай! Нечего талантливой молодежи голову морочить!

А н к а. А он и вправду гений?

Стишов. Скоро узнаешь.

Горынин склоняется над бумагами. Анка направляется к появившемуся Чурменяеву. Целует в щеку, застегивает на его запястье часы. Стишов ревниво за этим наблюдает. Мимо Витька, сидящего за столиком, снова проходит Надюха.

Витек. Надь!

Надюха. Что Надь?                                               ^

Витек. Улыбнись!

Надюха. Перетопчешься. (Стишову.) Меня за тот прогул в посудомойки перевести хотели.

Стишов. Правильно, Надюха! Гони его. От него одни неприятности. Найди себе старенького богатенького баснописца! А будешь с Витьком водиться, вообще в уборщицы переведут!

Надюха. Не ваше дело! С кем хочу — с тем и встречаюсь! Мне двадцать пять лет! (проводит руками по телу и поправляет прическу) Думаете, легко официанткой работать? Все время пристают. А я не хочу просто так. Я хочу по любви. Понимаешь ты, чучело?

Стишов. Витя, твоя личная жизнь принадлежит литературе (показывает левый указательный).

Надюха. Понимаешь?

Витек (покорно). Скорее нет, чем да....

Надюха. Эх ты!

Надюха, возмущенная, уходит. Появляется Любин-Любченко.

Любин-Любченко. Как жизнь?

Витек. Амбивалентно.

Любин-Любченко. Что будем заказывать?

Стишов. Для начала организуй-ка нам упоминание в обзорной статье в «Литгазете».

Любин-Любченко. Рукопись с тобой?

Стишов. Вот. (Отдает рукопись)

Любин-Любченко (как экстрасенс кладет на папку руку). Та-ак... Теплая вещица. Так... Энергетически насыщенная...

Стишов. Может, прочтешь?

Любин-Любченко. Зачем? И так все ясно! Четвертак! По-дружески! (уходит).

Витек. Трансцендентально.

Стишов (встает). Молодец!

Витек. А пожрать?

Стишов. Пошли!

Витек. Куда?

Стишов. Ты забыл? Мы званы на обед!

Витек. А-а... К этой старушенции?

Стишов. Это не старушенция! Это вечно юная бабушка русской поэзии! (Стишов откуда-то извлекает и сует в руки Витьку букет. Сам прихватывает папку с романом.) В каком году она родилась, никто не знает, но Блока и Есенина, если заходит разговор, называет — Саша и Сережа. Ее четвертый муж, знаменитый поэт-баталист, был расстрелян. Именно тогда она опубликовала в «Правде» известные стихи:

Мы делили с тобой наслаждения,

Сообща упивались борьбой,

Но идейные заблуждения

Не могла разделить я с тобой!

Кипяткова встречает гостей на пороге.

Кипяткова. А вот и вы!

Стишов. А вот и мы! (Почтительно целует ей ручку, пихает Витька, чтобы тот вручил букет.)

Кипяткова (погружая лицо в цветы, с наслаждением). А теперь к столу!

Мужчины садятся за скудный стол. Кипяткова хлопочет, время от времени убегая на кухню.

Витек. Че? Это все? А пожрать?

Стишов. Согласен. После такого обеда комнатная мышь по-собачьи взвыла бы от голода! Но мы пришли не за этим.

Витек. А зачем?

Стишов. Узнаешь!

Кипяткова. Вы, должно быть, страшно голодны? Настоящие мужчины всегда страшно голодны!

Витек (Стишов показывает левый большой). Скорее да, чем нет.

Кипяткова. Ах, я забыла про вино! (Мчится на кухню.)

Стишов. Заметь, у нее повадки агонизирующей газели.

Витек. Совсем бабушка с глузду съехала!

Стишов. Умри!

Витек. Окей, сказал Патрикей.

Кипяткова (возвращается с бутылкой). Требуется мужская сила! Но куда-то задевался штопор. Знаете, такой с ручкой в виде возбужденного сатира. Мне его подарил Гумилев... (Витек без штопора зубами открывает бутылку.) О, вы волшебник! Вы можете выступать в цирке.

Витек (Стишов показывает левый безымянный). Отнюдь! (Стишову.) У нас такую кислятину даже ханыги не пьют…

Кипяткова. Что вы сказали?

Стишов. Великолепное вино!

Кипяткова. О, да! Массандра. Маяковский подарил. Вы принесли вашу эпопею? О чем она?

Стишов. О любви.

Кипяткова. Большой?

Стишов. Очень!

Кипяткова. Дайте, дайте! (Стишов дает ей папку.) «В чашу»... Почему «В чашу»? Это знак? Вы — гедонист?

Витек (в ужасе). Я? (Стишов показывает левый средний.) Вы меня об этом спрашиваете?

Кипяткова. Ну конечно, глупый вопрос. Разве можно сказать, откуда приходит к нам вдохновение? И куда потом уходит. Со страстью, кстати, то же самое. Жизнь так мимолетна, что единственное утешение — длинные романы. Не так ли?

Витек (Стишов показывает правый мизинец). Вестимо.

Кипяткова. Вы мне прочтете кусочек?

Витек (Стишов показывает правый безымянный. Витек тревожно пинает Стишова ногой). Обоюдно.

Кипяткова. Мой первый муж служил в ЧК. Погиб страшно: расставлял у стены очередную группу приговоренных… Замешкался… Второго мужа, нэпмана, взяли в ЧК, я понесла передачу и познакомилась там со своим третьим мужем. Ну, про четвертого мужа вы знаете…

Стишов. Про него все знают…

Витек (Стишов показывает правый большой). Трансцендентально.

Кипяткова. Да, в судьбе много трансцендентального... Я всегда верила в хиромантию. Посмотрите, какой у меня Венерин бугорок!

Стишов. Потрясающий бугорок! Бугор даже. А какая линия жизни!

Кипяткова. Короткая линия жизни! Очень короткая. Неправда ли?

Витек (Стишов показывает правый указательный). Амбивалентно.

Кипяткова. Вы очень образованный юноша. Где вы учились?

Витек (Стишов показывает левый средний). Вы меня об этом спрашиваете?

Кипяткова. Ну, конечно, талант выше знания.

Стишов. Вы обещали почитать воспоминания!

Кипяткова. Ах, я забыла! Сейчас принесу. Но Виктор тоже должен прочесть мне хотя бы три-четыре-пять страничек...

Стишов. Всенепременно.

Кипяткова уходит.

Витек. Ты охренел? Что я буду ей читать?

Стишов. Не бойся — до этого не дойдет.

Витек. А до чего дойдет?

Стишов. Трудно сказать.

Витек. Нет, ты скажи!

Стишов. Всякое бывает.

Витек. Я тебе не трупоед какой-нибудь!

Стишов. Ладно, будет сильно приставать, скажешь, что недавно сменил сексуальную ориентацию. Должна поверить: ей всякие в жизни попадались.

Витек. Дожил. А зачем эта старая бетономешалка нам вообще нужна?

Стишов. Понимаешь, у нее комплекс: каждого мужчину, который ей нравится, она тут же объявляет гением. Психология. Фрейд. Если ты ей понравишься, завтра вся Москва будет знать, что ты — гений.

Кипяткова (появляясь). О чем это вы шушукаетесь?

Стишов. О вечной женственности!

Кипяткова. Ах, шалуны. Вот я принесла мои мемуары. Но сначала — чай. Виктор, вы трудно пишете?

Витек (Стишов показывает левый мизинец). Гении — волы!

Кипяткова. А я, представьте, после каждой страницы чувствую себя как после ночи любви с кем-то огромным и ненасытным.

Витек. Обоюдно.

Стишов. Вы обещали почитать!

Кипяткова. Да-да, пойдемте в спальню. Я, как Пушкин, творю в постели. Вас не шокирует?

Стишов. Нет, спальня — это лучшее, что изобрело человечество.

Кипяткова. Это из Уайльда?

Стишов. Я всего-навсего цитирую роман Виктора.

Кипяткова. О! Ну так пойдемте!

Стишов. Ольга Эммануэлевна. Вы очень обидитесь, если я покину вас и поручу моего друга вашим заботам?

Кипяткова (голосом, дрогнувшим от радости). Смертельно обижусь.

Стишов. Не обижайтесь! У меня встреча с директором издательства. Они хотят издать роман Виктора.

Кипяткова. Ну что с вами поделаешь! Придется нам с Витенькой побыть тет-а-тет...

Стишов. Я думаю, это пойдет Виктору на пользу.

Витек (взмолившись, самостоятельно). Не вари козленочка в молоке бабушки его!

Кипяткова. А ваш молодой друг, случайно, не женоненавистник?

Стишов. Нет, он женоненасытник.

Кипяткова. Ах, шалун! Можно я...

Стишов. Вам можно все (отводя Витька в сторону). В мое отсутствие будешь говорить только «да» и «нет». Ей хватит.

Кипяткова увлекает Витька в спальню.

Стишов. У меня действительно была назначена встреча. Но не с издателем... . (Стучит.) А куда денешься? Если КГБ тебя хоть раз зацепил — не отцепишься. В гостинице «Украина» я отыскал явочный номер и постучал...

Серый. Заходи!

         Стишов входит в номер и отдает честь.

Стишов. Прибыл по вашему приказанию.

Серый. К пустой голове руку не прикладывают. Садись! Бери стакан. Пиво свежее. Чешское. Ну, что новенького?

Стишов. Да так все как-то...

Серый. Вот бляхопрядильный комбинат! Что вы все так «конторы» боитесь? Такие же люди! Думаешь, мы всего маразма не видим? Видим, и гораздо лучше вас... Так что там у тебя за гений появился?

Стишов. Витек?

Серый. Витек.

Стишов. Хороший парень. Талантище. Такую эпопею написал.

Серый. Почитать дашь?

Стишов. Конечно (дает папку).

Серый. Вашу творческую интеллигенцию сам черт не разберет. Хорошо моя жена по театрам и выставкам шляется. Можно проконсультироваться. Наш парень-то? Или диссидентура какая-нибудь?

Стишов. Нет, что ты! Наш...

Серый. Жаль. Мне надо своего человечка к супостатам заслать.

Стишов. Парень-то, Витька, наш... Но есть у него в романе одна сюжетная линия, не наша...

Серый. Что ж ты молчал! Погоди-ка (набирает номер). Николай Николаевич! Привет. Сергей Леонидович беспокоит. Как ты в своем мелкобуржуазном болоте? Квакаешь? Говорят, у вас молодые таланты косяком ходят. Нет? А этот, как бишь его...

Стишов. Акашин. Виктор.

Серый. Виктор Акашин... Да, нет, за ним ничего нет. Наоборот. Я тут его роман начал читать...

Стишов. Эпопею. «В чашу».

Серый. Эпопею. «В чашу» называется. Просто обалдеваю! Особенно есть тут у него одна линия сюжетная. Очень, понимаешь, интересная линия. И ты тоже заметил? Давай вместе помогать парню! Ты со своей стороны, мы со своей. А что там с Чурменяевым? Да понятное дело — мразь: за Бейкеров-скую горбушку отца родного продаст! Так что давай свои кадры готовит. Ну бывай! (кладет трубку)

Стишов. Кого теперь зацепить хочешь?

Серый. Этот мистер Кеннди, с которым Чурменяев путается, точно из ЦРУ. Нам бы с тобой Витька на международный уровень вывести, там их пощупать. Думаю, можно попробовать. Вон и Горынин сказал, здорово твой паренек пишет — оторваться не может. А Горынин — профессионал, зря не скажет...

Стишов. Других не держим.

Серый. Ну ладно, давай подумаем, как твоего Акашина им так подсунуть, чтобы клюнули. Эпопея - дело хорошее, но тут ход нужен. Скандальчик! История какая-нибудь с запашком.

Стишов. Я подумаю.

С е р ы й. А как вообще дела?

Стишов. Анка меня бросила...

Серый. Да ты что? Вот сучка — вся в отца. Ладно, признаюсь, от меня тоже жена ушла. К скульптору-авангардисту. Я его три года пас. Специально с ней познакомил, чтобы все время на глазах был. Допасся... Но ничего, я его под статью-то подведу! Он у меня на мордовском солнышке погреется!

Серый вздохнул и поставил на стол бутылку водки.

Стишов. И подведи! Нечего чужих жен уводить!

С е р ы й. А как я потом людям в глаза буду смотреть? Невинного человека — на нары! Я ведь не Ежов какой-то! Я лучше его застрелю, а потом и сам…

Стишов. Нет, сам не надо.

Серый. Ты деньгами, случайно, не богат?

Стишов. Не богат… но есть немного.

Серый. Через неделю отдам. Зарплату задерживают! Куда катимся? Майор КГБ у осведомителя деньги до получки сшибает. Чуешь? А если я завтра, бляхопрядильный комбинат, у ЦРУ попрошу? Вот ты, талантливый парень, чтоб книжку свою издать, разную сволочь с шалавами на квартиру к себе пускаешь. А у нас... Думаешь, кто-нибудь о державе думает? Никто! Сейчас садовые участки по управлению распределили, так никакой оперативной работы: все кирпич по дешевке ищут! У нас в «конторе» у одного генерала сын стихи пишет, хреновые-прехреновые, так уже две книжки издал! Давай я тебе помогу.

Стишов. Не надо.

С е р ы й. Да ты не бойся! Никто не узнает. Мы же — могила.

Стишов. Могилы тоже иногда разрывают.

Серый. Ладно, иди, не забывай старого друга.

Стишов возвращается домой. На кровати, отвернувшись к стене, лежит поруганный Витек.

Стишов. Ну как воспоминания о Маяковском?

Витек. Иди ты со своей старухой!

Стишов. Ишь какой обидчивый Буратино выискался! Характер показывает! Сказал бы, что мужчинами интересуешься. У писателей это сплошь и рядом.

Витек. Сказал. А она: «Ах, вы себя еще не знаете!» Узнал...

Стишов. Прими ванну.

Витек. Принял. Со стиральным порошком...

Стишов. Вот откуда этот удушливый запах прачечной. Ты, Витек, на меня не злись! Увы, путь к славе вымощен дерьмом. Но победа не пахнет! Ради этого стоит потерпеть. А я со своей стороны обещаю: старушек больше не будет. Договорились?

Витек. Окей, сказал Патрикей. Посплю я. (Звонок в дверь.) Это еще кто? Времени — полдвенадцатого.

Стишов (вздыхая). У писателей жизнь только начинается. Привыкай!

Витек. Не хочу я!

В квартиру вваливаются Жгутович со Стеллой и Любиным-Любченко.

Жгутович (ехидно). Прости, старик, народу просто не терпится с твоим гением познакомиться! Кипяткова на всю Москву раззвонила... Медноструев везде орет, что из Сибири приехал парень, который всем масонам нос утрет. А Ирискин — что знает юношу, который очень утрет нос всем патриотам!

Стишов. Быстро! А их ты, значит, привел, чтобы меня подставить?

Жгутович. А как же! Пусть на Витю вблизи посмотрят. Кто же поверит, что этот чальщик — гений?! Хрен ты, а не мою «Масонскую энциклопедию» получишь! Да-а, квартирка-то у тебя ничего... Слушай, может, Арнольду позвонить? Пусть еще «Амораловки» пришлет.

Стишов. Совсем плохо?

Жгутович. Хуже некуда. Жена уже на пределе!

Стишов. Ладно, позвоню. (гостям, громко) Друзья, я хочу представить вам видного прозаика и моего друга Виктора Акашина!

Любин-Любченко. Любин-Любченко, известный теоретик поэзии.

Витек. Встречались. Витек. Прозаик. Видный.

Стелла. А я просто — Стелла... (Целует обалдевшего Витька прямо в губы.) От вас пахнет мужской чистотой!

Витек (Стишов показывает правый мизинец). Вестимо.

Любин-Любченко. Стелла, не смущайте юношу! Откуда вы такой?

Витек. Из Мыт... Из фаллопиевых труб.

Стишов. Виктор в Москве недавно.

Любин-Любченко. Забавный паренек. Может быть, мы встречались в прошлой жизни?

Витек (Стишов показывает правый большой). Трансцендентально.

Стишов со Жгутовичем уже достают стаканы и организуют закуску.

Любин-Любченко. Вы — модернист?

Витек. Скорее нет, чем да.

Любин-Любченко. Модернистов презираю.

Стишов. А постмодернистов?

Любин-Любченко. Еще больше!

Стишов (ко всем). Друзья, содержание алкоголя в крови упало до смертельно низкого уровня!

Жгутович. За поэзию... во всех смыслах этого слова!

Стелла (Витьку). Хотите на брудершафт? (Просовывает свою чашку ему под руку.) Пейте! (Витек пьет, Стелла его жадно целует.)

Любин-Любченко (ревниво). Стелла! Не трогайте Виктора. Стелла, скажите лучше, вы любите Ахматову?

Стелла. Не очень. Она так и не сумела переплавить оргазм в поэзию.

Стишов. А Цветаеву?

Стелла. Не очень. Она так и не сумела переплавить поэзию в оргазм. Виктор, а вот вы, как вы относитесь к «ящику»?

Витек. Чего?

Стишов. Это она о телевизоре. Вот Медноструев говорит, что Останкино — это сатанинский рог, пропарывающий наши православные небеса.

Стелла. Ну, не рог, конечно, хотя кое-что наподобие этого... Я веду передачу на первом канале. Очень популярную... У меня недавно Алла Пугачева была. Может, видели?

Витек (Стишов показывает правый безымянный). Отнюдь.

Любин-Любченко. Вы мешаете, Стеллочка! Вы правы, Виктор! Телевидение — Молох, питающийся человеческими мозгами! А Стела - его неумолимая жрица. Виктор, вы прочтете нам что-нибудь из вашей эпопеи?

Витек. Я?

Жгутович. Давай, давай! Давно не слушал гения!

Стелла. Пожалуйста, Витюша!

Витек (Стишов показывает «рожки»). Не варите козленка в молоке матери его!

Любин-Любченко. А вы не простой юноша! (Гладит его по колену.) Вы себя еще не знаете!

Витек. Нет уж, теперь я себя знаю!

Жгутович. Пусть читает! Нечего козлятами нам зубы заговаривать!

Стела. А что он такое сказал?

Любин-Любченко. Что он сказал, лапочка? Он произнес десятую, самую таинственную, заповедь завета, записанного на Моисеевых скрижалях! Запрет на смешанную пищу. Особенно на мясную и молочную... Симпатическая магия! Вскипятишь молоко — повредишь корове или козе, а если сваришь козленка в молоке матери его...

Стелла. Не будет козлят!

Любин-Любченко. Вот именно! Заповедь эта, возможно, восходит к древним мистическим обрядам. Вы это имели в виду, Виктор?

Витек (Стишов показывает правый указательный). Амбивалентно.

Во время объяснений Любина-Любченко раздается телефонный звонок. Стишов хватает трубку.

Стишов. Алло? Алло! Вас не слышно... Анка, это ты? Ты? Нет, это не психиатрическая больница... (Кладет трубку, смотрит на Стеллу, Любина-Любченко.) Хотя, впрочем...

К Стишову подходит Жгутович, отводит его на авансцену и параллельно с Любиным-Любченко говорит.

Жгутович. Слушай, Стишов, тебе надо ремонт в квартире сделать!

Стишов. Не твое дело! Ты зачем, паразит, заставляешь его роман читать? Будешь мешать, я с тобой пари расторгну, ключи больше никогда не дам и жене твоей позвоню... насчет Стелки.

Жгутович. Ладно, ты чего? От Стелки я и сам хочу отвязаться. Она мне, кстати, сказала: «Я тебя с разными соплюшками делить не собираюсь! Ищи мне мужика на замену. Самой мне некогда, у меня эфир каждый день!» Понять-то ее можно — у них там на телевидении — сплошной «голубой огонек»! Вроде нашего теоретика. Слушай, вроде ей твой Витек понравился!

      Витек в самом деле сидит в нежном окружении Любина-Любченко и Стеллы. Оба его поглаживают.

Стишов. Надо еще, чтоб Стелка моему Витьку понравилась. Он себя не на помойке нашел! Кипяткова, например, ему не показалась...

Жгутович. Ты сравнил тоже. Объясни Витьку, что Стелка его по телевизору покажет. За это можно и потерпеть.

Стишов. Если покажет, тогда... А точно покажет?

Жгутович. Ну меня-то показала. Отдаю вам Стелку, но при одном условии.

Стишов. При каком?

Жгутович. Когда она Витька в эфире будет спрашивать, кого он больше всех ценит в современной поэзии, он должен назвать меня. Меня! Договорились?

Стишов. Ладно, берем твою Стелку...

Жгутович (потирая руки, в сторону) Хе-хе, уж на телевидении Витек точно засыплется! Не видать тебе моей энциклопедии! (Стишову) Кстати, революцию в России тоже масоны сделали, и Керенский, и Ленин, и все остальные!

Компания уезжает. Стишов один. Телефонный звонок. Это Арнольд.

Арнольд. Слушай, Стишов, что там у вас за парень появился из глубинки? С гениальным романом? Вся тайга гудит!

Стишов. Так это ж Витек.

Арнольд. Акашин? Иди ты! Ну, ты даешь! Значит, твоя берет? Молодец! Так его, книгопродавца! Через недельку подошлю с оказией пару бутылок «Амораловки», но при условии, что Жгутович не получит ни капли.

Стишов. Обещаю!

Говоря по телефону, он переходит в ресторан и сталкивается с Надюхой..

Надюха. Где Витек?

Стишов. Забудь о нем.

Надюха. Не могу. Это правда, что он с Эмануэлевной спутался?

Стишов. Скорее да, чем нет!

Надюха. Я буду за него бороться!

Стишов. Иди, пива принеси, борчиха!

Она, всхлипывая, убегает. Мимо Стелла и Жгутович куда-то тащат Витька.

Витек. Она меня по телику показывать везет! Через час — эфир!

Стишов. Ты где был? Почему не звонил?

Витек. Некогда было. Я больше всего боялся, что она разговоры начнет... Ну, я и... А что я еще умею?

Стишов. Молодец!

Витек. А теперь как? Что говорить? В эфире…

Стишов. Не бойся! (Отталкивает Жгутовича) Я с тобой поеду. Я встану рядом с камерой! Следи за моими пальцами — никакой самодеятельности! Это прямой эфир! Если она спросит, кто твой любимый писатель, назовешь меня. Понял? Меня!

Сцена уже преображается в телестудию, где очумевший от страха Витек дает интервью Стелле.

Оператор. Эфир через минуту. Стеллочка, работаешь на четвертую камеру! Виктор, работаешь на меня!

Стелла. Витюша, я тебя умоляю. Ответы должны быть короткими, четкими, никаких особенных рассуждений. Раз — и ответил! Понял, Витюнчик?

Голос по трансляции. Где эта чертова ведущая со своим идиотом?

Стелла. Это - нас! Приготовься!

Витек. Окей, сказал Патрикей!

Оператор. Приготовиться!

Голос по трансляции. Вот вы где? Стеллочка, изумительно выглядите! Прошу на площадку! Боже, какой импозантный мужчина! Ах, озорница, поделитесь!

Оператор. Работаем!

Стишов стоит прямо за камерой, мешая оператору, подает пальцами знаки, мимикой и жестами комментирует происходящее.

Стелла. Добрый вечер, дорогие телезрители! Я — Стелла Шлапоберская. Сегодня наш полночный гость — молодой, но талантливый и плодовитый писатель Виктор Акашин. Автор еще не опубликованной, но уже широко известной эпопеи «В чашу». Виктор Петрович, рада возможности познакомиться с вами лично и представить нашим телезрителям!

Стишов подает знаки. Витек с тоской поглядывает на него и нервно вращает кубик Рубика. Оператор с раздражением смотрит на Стишова.

Витек (правый безымянный). Обоюдно!

Стелла. Итак, первый вопрос. Виктор, почему вы не расстаетесь с кубиком Рубика?

Виктор. Это... э-э-э... это я ищу культурный код эпохи.

Стелла. Ну и как, удается?

Витек (правый указательный). Амбивалентно!

Стелла. Это помогает вам в творчестве?

Витек (левый большой). Скорее да, чем нет.

Стелла. Скажите, Виктор, а писать трудно?

Витек (правый мизинец). Гении — волы!

Стелла. Меня всегда страшно интересовало, как писатели находят сюжеты. Как вам вообще пришла в голову мысль сесть за эпопею?

Витек (левый большой). Трансцендентально!

Стелла. Я так и думала. А когда вы пишете, вы думаете о ваших будущих читателях?

В и т е к (правый мизинец). Вестимо.

Стела. Можно ли сказать, что вы идете на поводу у читательских вкусов?       

Витек (левый безымянный). Отнюдь!

Стелла. Ну и как скоро мы увидим ваш роман напечатанным?

Витек (правый средний). Вы меня об этом спрашиваете?

Стелла. Да, действительно. Об этом надо бы спросить наших издателей, которые не торопятся замечать молодые таланты. Или я ошибаюсь?

Витек (правый указательный). Скорее нет, чем да!

Стелла. Ну раз уж мы заговорили о современной литературе, скажите, кого из современных писателей или поэтов вы цените больше всего?

Витек. Я? Э-э-э...

Стишов бьет себя в грудь и старательно шевелит губами. Оператор, окончательно взбешенный его поведением, прогоняет Стишова от камеры. Временно тот теряет контроль над ситуацией.

Стелла. А я догадываюсь, кого вы цените больше всего! Он очень известный поэт...

Витек (вопросительно). Пушкин? Пушкин творил в постели...                            

Стелла (растерянно). Да-а... Конечно… Пушкин - наш современник. Все мы вышли из постели... шинели Пушкина... (Выворачиваясь.) А скажите, Виктор, какое место в жизни писателя занимают женщины?

Витек (самостоятельно). Слушай, не вари козленка в молоке матери его!

Стишов очень доволен тем, как Витек отвечает без его помощи. Ему наконец удается отвязаться от оператора, и он, удовлетворенно, показывает Витьку сразу два больших пальца.

Стелла. Что ж, Виктор, будем надеяться, что скоро ваш роман увидит свет и продемонстрирует неисчерпаемые возможности метода социалистического реализма! Кстати, как вы относитесь к этому методу?

Витек (удивленно смотрит на два больших пальца и пожимает плечами). Говно!

Стелла (автоматически) Спасибо за откровенный разговор! Напомню: нашим полночным гостем был писатель Виктор Акашин. До новых встреч!

Юпитеры гаснут.

Оператор. Пошла заставка. Ты кого привела, твою мать? Один камеру загораживает. Другой в эфире ругается!

Голос по трансляции. Уволю, к чертовой матери!

Стелла. А-а-а! (Витьку.) Ты — нарочно?! Меня же теперь уволят! Сволочь! (Убегает, рыдая.)

Витек. Вроде я чего-то не так сказал?

Стишов. Все было отлично!

Витек. Ты извини, у меня все ваши фамилии из башки вылетели!

Стишов. Хорошо, Пушкин не вылетел.

Витек. Ага! У нас училка по литературе стерва была...

Стишов. Знаю. Ты ей картошку окучивал, а она тебе «Евгения Онегина» наизусть шпарила.

Витек. Слушай, а зачем ты мне... это... (Выставляет два больших пальца.) Нарочно?

Стишов. Честно говоря, случайно. Мне понравилась, как ты Стелку умыл. Но это как раз та случайность, которая творит историю! (Зрителям.) А что, собственно, произошло? Подумаешь! Молодой писатель Акашин обозвал постылый соцреализм восхитительно-срамным словом! Бесшабашно боднул пусть не устои, а всего-то один устойчик. И не по вражьему голосу боднул, а по родному телевидению! Ну, началось, подумали вы. Наверно, медведь в Кремле сдох...

Квартира Стишова. Внезапно появляется Серый.

Серый. Где Акашин?

Стишов. Спит.

Серый. Уйдет в бега — ответишь!

Стишов. Хорошо.

Серый. Достукался?

Стишов. В каком смысле?

Серый. Ладно ваньку валять! Почему не согласовал акцию?

Стишов. А ты бы разрешил?

Серый. Нет, конечно!

Стишов. Поэтому и не согласовал. Надо было на месте решать. Ты же хотел ЦРУ своего человечка подсунуть. Пришлось брать ответственность на себя...

Серый. Лучше б я, бляхопрядильный комбинат, тебе подпольный журнал разрешил издавать! Неужели поинтеллигентнее нельзя было? Ты ж писатель, едрена вошь! Пихнул бы в подтекст — и ажур.

Стишов. Не тот эффект. Ты ведь тоже профессионал, должен соображать: западники только на жареное клюют.

Серый. Это верно. Но учти, если ситуация выйдет из-под контроля и пойдет выше, к начальству — мы с тобою не знакомы. На следствии будешь проходить как свидетель. А парню твоему самое большое года три дадут, я его потом вытащу. Ты ему про меня, случайно, ничего не ляпнул?

Стишов. Обижаешь!

Серый. Смотри! Кстати, с женой я помирился. Ее измена с авангардистом — это, оказывается, невольный протест любящей женщины против моего ненормированного рабочего дня!

Стишов. А как авангардист?

Серый. Организовал ему двухгодичную стажировку в Италии. Пусть по Родине потоскует. Кстати, возвращаю должок — теми же купюрами, между прочим.

Стишов. Неужели все так плохо?

Серый. А черт его знает! Зависит от того, как начальству доложат! Может, и обойдется.

Стишов. А кто докладывать будет?

Серый. Я.

Стишов. Ну и доложи получше!

Серый. Не от меня зависит. Доложу так, как начальство прикажет. Кстати, ставим тебя на прослушивание, а может, и вообще отключим.

Стишов. Не понял.

Серый. Не понял! Ладно, умник, суши сухари... Шутка...

Серый исчезает.

Стишов (в зал). В ту ночь Витек уснул знаменитым. Ему даже не понадобилось, как некогда Байрону, дожидаться утра. Он спал, не ведая, что угрюмая слава уже бьет в дверь здоровенной колотушкой. Эти удары мне пришлось принять на себя...

Г о р ы н и н (возникая с телефонной трубкой, читает по бумажке). Считаю своим долгом выразить вам от имени Союза писателей СССР решительное возмущение безответственной выходкой разрекламированного вами так называемого молодого литератора Акашина, замахнувшегося на высшее завоевание нашего общества — метод социалистического реализма, давший человечеству такие замечательные произведения, как-то: «Мать» Горького, «Цемент» Гладкова, «Прощай, Гюльсары», Айтматова и «Прогрессивку» Горынина. Ваше персональное дело будет рассмотрено на ближайшем заседании секретариата....

Стишов. Понял, приду. Скорблю вместе с вами.

Г о р ы н и н. Запомни: с Анкой у тебя ничего не было и никакой матпомощи я твоему поганцу не выписывал! (Исчезает.)

Стишов. Запомнил.

Медноструев (возникая). Ну что, сионистские морды, доигрались? На нары! На нары! Развели, понимаешь, порнографию духа! (Исчезает.)

Ирискин (возникая). Передайте Виктору, что мы все говдимся его мужеством! Пусть он не волнуется — о судилище над ним узнает все прогрессивное человечество! Но, умоляю, на допросах он должен молчать о своем папе! Семене Акашмане. Мы не можем давать такие козыри медноструевым! Мы не может допустить новой борьбы с космополитами. Обещаете, двужочек?

Стишов. Торжественно обещаю!

Ирискин. Я пока больше звонить вам не буду. До свидания (исчезает).

Кипяткова (с трубкой). Я буду по «вертушке» звонить Горбачеву! Я ему все объясню! Меня обманули! Мне подсунули диссидента. Это провокация. Я прочту ему:

«Мы делили с тобой наслажденья...» (Исчезает.)

Ан к а (появляясь). А он смешной!

Стишов. Кто?

А н к а. Твой гений. Смешной и смелый.

Стишов. М-да...

А н к а. Ты бы никогда на такое не решился!

Стишов. Почему же?

Анка. Не знаю... Ты все всегда просчитываешь. А он взял и сказал. Это поступок! Ради мужчины, способного совершить поступок, женщина готова на все. Ты думаешь, почему декабристки молодых любовников побросали и за своими постылыми мужьями в Сибирь поехали? Именно поэтому!

Стишов. Но ты-то пока не в Сибирь, а в Нью-Йорк с Чурменяевым за «Бейкером» собираешься! Интересно, какой поступок он совершил?

А н к а. Никакого. Он для меня просто средство передвижения. Как боров для Маргариты. Ты разве не понял? А Витьку своему передай, что я его почти уже люблю! (Исчезает.)

Жгутович (возникая). Спасибо, друг!

Стишов. За что?

Жгутович. Как за что? За то, что Витек в эфире меня не назвал! Представляешь, в каком бы я сейчас дерьме оказался? Влипли вы, ребята! Ты «Голос Америки» слышал? Только про вас и чешут! Плохо. Но не волнуйся, пока ты будешь сидеть, я за твоей квартирой присмотрю. У нас, кстати, на работе индийское белье давали. Я комплект взял. Надо к тебе закинуть, а то, сам понимаешь, жена увидит — на шнурки меня порежет.

Стишов. Зря губы раскатал! Я на следствии расскажу о нашем пари. Скажу «Масонской энциклопедией» меня прельщал. Так что за подстрекательство со мной пойдешь. Деревья валить. Ты будешь пилу за одну ручку тянуть, а я за другую.

Жгутович. Шутишь?

Стишов. Ничего подобного.

Жгутович. Да-а. Воистину сказано в «Масонской энциклопедии»: «Подобно тому, как волны океана омывают, лаская, берега, - нежная забота Провидения не покидает масона, пока он проявляет добродетель, умеренность, стойкость ума и справедливость...» Зря мы с тобой все это затеяли (исчезает).

Чурменяев (возникая). Привет!

Стишов. Привет, лауреат!

Чурменяев. Пока еще нет, но непременно буду! В общем, мистер Кеннди хочет встретиться с этим твоим сквернословом. Прямо весь трясется. Так что завтра жду вас в Перепискино у меня на даче. И роман с собой захватите... (Исчезает.)

Стишов. Всю следующую ночь мне снился лесоповал. Мы с Анкой, оба совершенно голые, по колено в снегу, двуручной пилой валили деревья. Почему-то пальмы...

Часть третья

Стишов и Витек идут по дачному поселку Перепискино.

Стишов (Витьку). Это дача Чуковского. А это — Евтушенко. А это дача Горынина. Там мы с Анкой... Ладно, проехали. Это дача Вознесенского... А там — Чурменяева. Его дедушка получил здесь дачу еще при жизни Горького за роман-эпопею о том, как Ленин шел по льду Финского залива.

Витек (озираясь). Кучеряво живут! Писатели... А чего, мне тоже здесь дачу дадут?

Стишов. Как только — так сразу!

Витек (оживленно). Тоже за эпопею? Трансцендентально...

Гостей встречает Чурменяев.

Чурменяев. А вот и наш герой!

Любин-Любченко. Добрый вечер, юноша!

Чурменяев. Мистер Кеннди, это наш отважный Виктор! Витя, это мистер Кеннди. Я тебе о нем много рассказывал!

Виктор. Вестимо.

Кеннди. Отчэнь рад! Я много наговорен про вас.

Витек. Обоюдно.

Кеннди. Вы есть... Уоu аге bгаvе!

Чурменяев (переводит). Ты смелый мужик!

Виктор. Отнюдь.

Стишов. И скромный.

Кеннди. I was told they were going to arrest you?

Чурменяев (переводит с завистью). Он слышал, что тебя хотят арестовать...

Витек (самостоятельно). Вы меня об этом спрашиваете?

Стишов подозрительно осматривает свои пальцы. Любин-Любченко возится с1 бутылкой. Разливает. Подает.

Стишов. Вот роман...

Кеннди. Но! Водка! (Говорит что-то на ухо Чурменяеву.)

Чурменяев. Мистер Кеннди хочет выпить за то, что в России еще есть люди, для которых права личности на свободу слова святы и нерушимы. Он верит, что для отважного Виктора годы заключения в ГУЛАГе станут тем же, чем стали они для великого Солженицына.

Стишов. Жизнь всякого честного писателя — тюрьма (протягивает роман).

Кеннди. Who is it (Вопросительно смотрит сначала на Стишова, потом на Чурменяева.)

Чурменяев. А это... так… Никто. Viktor`s assistant...

Любин-Любченко. Коллеги! Разрешите аллаверды?

Кеннди. What is allaverdy?

Чурменяев. Аллаверды? Backtoast...

Кеннди. О'кеу!

В и т е к (ржет). Окей, сказал Патрикей!

Любин-Любченко. Коллеги! Все, конечно, помнят слово, которое Виктор отважно бросил в эфир...

Кеннди. О! Shit!

Любин-Любченко. Вот именно! Это слово было услышано миллионами! Согласно исследованиям Губернатиса и Фрейда экскременты ассоциируются у людей с самым ценным. Например, с золотом! Недаром великий Ницше восклицал: «Из самого низкого самое высшее достигает вершины!» Выпьем за нашего друга, чей путь из нечистот бытия лежит к высотам сияющего искусства!

Витек (без подсказки). Обоюдно!

Стишов (чокаясь с Витъком). Ты что, совсем оборзел, сволочь? Кончай эту самодеятельность!

Все чокаются и обнимаются с Витьком. Неожиданно появляется Анка. Она в приличном подпитии.

А н к а. Я тоже хочу с ним выпить!

Чурменяев (американцу, который вопросительно на него смотрит). Это моя подруга. Му girl-friend.

Кеннди. О, отчэнь рад!             ••"    •

А н к а. А я нет! Мне противно! Чему вы радуетесь? Золота хотите? Из любого дерьма вам бы лишь золото сделать! А на то, что человека завтра посадят, вам наплевать!

Чурменяев. Анна!

Анка. Не подходи! Бойфренд... Думаешь, не знаю, зачем я тебе нужна? Хочешь и меня в своем гинекологическом кресле раскорячить! За это могут еще и Нобелевку дать. Дерьмо!

Кеннди. Sorry?

Чурменяев. Shit....

Кеннди. О! Shit!!

Любин-Любченко (мягко). Анна Николаевна, вам лучше уйти. Я вас провожу. Все-таки иностранец...

Ан к а. А что мне ваш драный иностранец?! Я ничего не боюсь! Это ты бойся, а то я всем расскажу, за какие художества тебе три года дали. Я у отца интересную бумажку видела. Все вы здесь стукачи проклятые!

Любин-Любченко. Я вообще-то молчу.

А н к а. Вот и молчи!

Кеннди. What is «stoockatch»?

Чурменяев (словно орудуя молотком). Саrреnter... Плотник...

Стишов. Анка!

А н к а. А-а, ты тоже хочешь узнать, что я о тебе думаю?

Стишов. Нет, не хочу.

Анка. Почему?

Стишов. Потому что я знаю. Потому что я тоже о тебе думаю.

Анка. Не стоит думать о такой дряни, как я. Но я всего лишь маленькая дрянь, даже — дрянцо. А вы все — извращенцы.

Кеннди. Sorry?

Чурменяев. Perverts.

Кеннди. О-о my God!

А н к а. А ты, глупенький гений, ты-то здесь зачем? Беги от них, пока таким же не стал! Беги... Где твоя рукопись?

Витек. Вот.

Анка. Ах вот она где! (Хватает, показывает американцу.) Это тебе нужно? На-ка, отними! Сейчас мы посмотрим — горят рукописи или нет?!

На глазах ошеломленной общественности она швыряет папку в камин. По комнате прокатывается вздох потрясения.

Кеннди (восхищенно). Nastasija Phillipovna... геаlly!

А н к а. А ну-ка, мистер Кеннди, достань! Или ты привык, чтобы тебе рукописи из огня другие таскали, спиннинг ты трехчленный!

Кеннди. What is «spinning trjokhchlennij»?

Чурменяев (разводит руками).Спиннинг трехчленный. Как это по-английски?

Анка подходит к Витьку, кладет ему руки на плечи, заглядывает в глаза.

Анка. Скажи, глупый гений, тебе очень жалко? Это ведь твоя эпопея. Ты ее столько писал! Она сгорит... Если жалко, я сама сейчас достану. Достать?

Витек. Скорее нет, чем да... (Великодушно.) Да хрен с ней, с эпопеей! Пусть горит к едрене фене! Еще напишем!

Анка. Молодец! Ты единственный человек среди этих... (Страстно целует его в губы.)

Витек (ошарашенно). Обоюдно!

Стишов бросается к камину и хватает щипцы.

Анка. Не смей! Если ты это сделаешь — между нами все кончено!

Стишов. Между нами и так все кончено!

Анка. Нет, ты еще не понимаешь, что значит — все! Только достань — тогда узнаешь! (Стишов останавливается. Лицо Анки горит сумасшедшим счастьем) Глупый, несчастный гений, тебе нужно бежать! Спрятаться! Все очень плохо. Я слышала, как отец говорил о тебе по телефону! Хочешь, я помогу тебе спрятаться? Хочешь?

Витек. Скорее да, чем нет...

А н к а. Пошли! Ты меня боишься, глупый гений?

Витек. Отнюдь... (Анка тащит его за собой.)

Стишов. Витька! Вернись, не ходи с ней, дубина!

Анка. Не слушай его! Он завидует. Он просто завистливая бездарность! Эй, завистливая бездарность, достань и возьми себе! Нам не жалко! Нам ведь правда не жалко?

Витек. Говно!

Анка (Чурменяеву). Отдай часы!

Чурменяев нехотя отдает ей командирские часы, и Анка застегивает их на запястье Витька.

Анка. Теперь все... Пошли, глупый гений!

Кеннди. Why has she taken the watch?

Чурменяев (грустно). Это любовный талисман.- Sех-charm...

Кеннди. О! Достоевский!

Стишов. Стойте! Стой, Витька-подлец! Иначе я тоже расскажу про тебя всю правду!

Витек (с изумлением). Не вари козленка в молоке матери его!

Анка уводит Витька. Стишов теряет сознание. Мистер Кеннди и Чурменяев сажают его в кресло, приводят в себя. Любин-Любченко вытаскивает рукопись из камина.

Любин-Любченко. Ничего. Только папка чуть-чуть обгорела. А рукопись цела! В доме есть какая-нибудь папка? Я рукопись переложу.

Чурменяев (возится с Стишовым). Есть в кабинете.

Любин-Любченко уходит. Стишов порывается бежать за ним. Чурменяев его удерживает, наливает виски. Возвращается удивленный Любин-Любченко, с недоумением протягивает Стишову рукопись в новой папке. Но мистер Кеннди перехватывает ее.

Кеннди. No! Give the manuscript to me, please! Э-по-пея.. Goodbye to everybody! My plane…Са-мо-лет...

Чурменяев. Я провожу.

Американец и Чурменяев в ыходят.

Любин-Любченко (загадочно). Странный день. Столько неожиданностей...

Стишов (слабым голосом). А вы ожидали чего-то другого?

Любин-Любченко. Честно говоря, да...

Стишов. Ну и что скажете?

Любин-Любченко. Ничего. Пока ничего. Я должен подумать.

Возвращается Чурменяев.                    

Чурменяев. Как вы считаете, мистер Кеннди очень обиделся?

Любин-Любченко. Наоборот! «Бейкер» у тебя в кармане! Где бы он еще такой достоевщины насмотрелся?

Чурменяев. Надеюсь! (Стишову) А ты что думаешь?

Стишов. Вестимо. Купишь себе на премию новые часы. «Ролекс». Командирские ходят слишком быстро! Не угонишься... (Зрителям.) Когда командирские часы носил Чурменяев, мне было просто обидно. Теперь же мне невыносимо обидно. На спор из Витька, из этого простого полена, валявшегося под забором, я вырезал смешного говорящего Буратино. Говорящего то, что прикажу я. Но Буратино спрыгнул с верстака и украл мою женщину. Мою! Любин-Любченко, когда менял папку, наверняка увидел, что никакого романа нет, и теперь разболтает об этом всем. (Пьет.) Что мы имеем в результате? Акашина могут загрести — раз! Мне тоже достанется за папки с чистой бумагой — два! Горынин с одобрения Серого перекроет мне кислород — три! (Пьет.) Жгутович превратит мою квартиру в остров внебрачной любви — четыре! Мальвина спуталась со свежевыструганным Буратино, и сейчас он терзает ее тряпичное тельце своими деревянными конечностями — пять! (Хватает телефон, он молчит.) Отключили... Я должен найти ее, дозвониться и сказать, проорать: «Между нами теперь все кончено! И первым говорю это я! Я, а не ты!» Отключили... Я убью их обоих! Убью!

   Он ничком падает на кровать. Гаснет свет. В темноте слышны обрывки телефонных разговоров, вой милицейской сирены. Сквозь какофонию пробивается голос Стеллы.

Стела (с интонацией диктора) Сегодня генеральный секретарь ЦК КПСС встретился с творческой интеллигенцией и призвал к новому мышлению  

Зажигается свет. Стишов, пошатываясь, приближается к ресторанному столику, садится. К нему подходит Надюха.

Надюха. Обедать или поправляться?

Стишов. Сама, что ли, не видишь?

Надюха. А где Витек? Мне на кухне такого наговорили. Не посадили хоть?                                            

Стишов. Маслины к водке есть?

Надюха. Не завезли.

Стишов. А его, наоборот, увезли.

Надюха. Куда?

Стишов. Не знаю.

Надюха. Кто?

Стишов. Женщина с командирскими часами.

Надюха. Горыниха! А я думала, врут на кухне.

Стишов. На кухне никогда не врут.

Надюха. Дурак вы. Предупреждала я Витьку, чтоб не связывался. Связался! Если с ним что-нибудь случится, я вам горячий бульон на голову вылью!

Стишов. Твои угрозы, словно розы, а позы, словно туберозы...

Надюха. Идите к начальству. С утра вас искали, хотели курьера послать.

Ресторан преображается в кабинет Горынина. Туда врывается Кипяткова, за ней бегут Горынин и Сергей Леонидович. Стишов медленно направляется к ним.

Кипяткова. Дайте мне позвонить по «вертушке»! Я скажу генеральному секретарю все, как было! Я разденусь… то есть, я разоружусь перед партией.

Серый. Не надо горячиться, Ольга Эммануэлевна!

Горынин (вместе с Сергеем Леонидовичем оттаскивая ее от «вертушки»). Он занят. Он не подходит к телефону!

Кипяткова. Вы лжете! Вы отрываете руководство от народа! Я скажу ему: Михаил Сергеевич!

Серый. Он все уже знает, ему доложили!

Кипяткова. Нет, не все! Он не знает, какой Виктор Акашин замечательный писатель! Я должна прочесть Михаилу Сергеевичу одно место из его эпопеи!

Горынин. Ему не до эпопей. Он за целую страну отвечает!

Кипяткова. Хорошо. Я напишу ему письмо.

Серый. Лучше напечатайте на машинке в трех экземплярах. Я передам.

Кипяткова. Я напишу, что Виктор Акашин — гордость нашей литературы! И я благодарна за то, что Генеральный секретарь это понял и остановил травлю честного человека, сказавшего народу то, что давно уже надо было сказать! Отпустите меня! (Ее отпускают.)

Стишов. Вызывали?

Горынин. Приглашали. Пляши, умник! Пронесло! Удивлен?

Стишов. Скорее да, чем нет...

Серый. Было заседание! Одни требовали расстрела. Другие, есть же порядочные люди и наверху, — пожизненного заключения. А Сам всех внимательно выслушал, задумался, а потом сказал: «Процесс пошел. Пусть эти писатели сами в своем... ну, ты понял... и копаются! Главное начать...» Вы хоть соображаете, бляхопрядильный комбинат, что это значит?

Стишов. Что?

Серый. Это полный переворот в культурной политике. Это означает, что там полностью доверяют своей народной интеллигенции и отказываются от роли идейного надсмотрщика, которую партии подло приписывают наши враги на Западе! Это, мужики, новая эпоха!

Горынин. Что ж мне теперь, с Чурменяевым целоваться?

Серый. И поцелуешься, если нужно.

Кипяткова. А где Виктор?

Стишов. Зачем он вам?

Горынин. Эпопею будем печатать. Я уже с «Новым миром» договорился.

Серый. И «Правда» тоже кусок берет. Давайте прямо сейчас и выберем. Где рукопись?

Горынин. Куда же я ее подевал? Там одно замечательное место есть - про плюрализм.

Серый. Ладно, потом найдешь.

Раздается телефонный звонок. Горынин берет трубку...

Горынин. Але. (Серому.) Тебя.

Серый. Я слушаю... Е-мое... да ты что! Во бляхопрядильный комбинат!

Горынин и Кипяткова. Ну?

Серый. Пришла шифровка из Нью-Йорка. Час назад жюри единогласно присудило премию «Золотой Бейкер» Виктору Акашину за роман-эпопею «В чашу».

Горынин. А Чурменяев?

Серый. Прокатили.

Кипяткова. Надо срочно найти Виктора! Срочно!

Серый. Найдем. Спецназ поднимем!

Горынин. А что его искать? Он у меня на даче отсиживается.

Серый. У тебя?

Горынин. Ну да! Анка замуж за него выходит. Наверное, уже и вышла...

Стишов понуро возвращается к столику в ресторан. Появляется Жгутович с «Масонской энциклопедией» под мышкой и комплектом постельного белья. Подходит.

Жгутович. Вот. Я тебе энциклопедию принес. Знаешь, до последнего не верил, что ты выиграешь. Пока сообщение про «Бейкера» не услышал...

Стишов. А это что?

Жгутович. Белье постельное. Индийское. Может, купишь у меня? Домой нести нельзя — жена не поверит, что просто так взял.

Стишов. Давай!

Жгутович. Даже не знаю, куда теперь баб водить? Я с такой учительницей младших классов познакомился! А жена совсем от подозрительности спятила. Раньше вроде как пошел к тебе в гости — стихи почитать. Не разрешает…

Стишов. Ты в кружок запишись. В Англии, например, все мужчины в каких-то клубах состоят. Удобно. Жена: «Куда?» А ты: «В клуб!»

Жгутович. Так ведь моя жена проверить может.

Стишов. В том-то и штука. Клуб должен быть такой, чтобы проверить нельзя было. Улавливаешь?

Жгутович. Я тоже про это думал. Мне бы масонская ложа подошла. Туда вообще женщин не пускают. Полная тайна и никаких посторонних. Кстати, знаешь, как называется их начальник? Мастер стула! Только где их теперь сыщешь, масонов?

Стишов. Кто ищет — тот найдет.

Жгутович. Поищем... (Уходит.)

Стишов (зрителям). В Америку на вручение Бейкеровки отправлялись все, кроме меня: Горынин, Анка, Сергей Леонидович и Витек.

Аэропорт. Витек бросается к Стишову, потом следом появляются остальные.

Витек. Я им сказал: если с тобой не попрощаюсь — не полечу!

Стишов. Неужели не полетел бы?

Витек. Полетел бы... Все-таки — Америка. Диснейленд!! С ума сойти! А ведь я, честное слово, не верил, когда ты про загранку врал! Тебе чего привезти?

Стишов. Воздух свободы.

Витек. Я серьезно. Зря ты на меня обиделся! Я все делал, как ты говорил. Я же не виноват, что... Ну, что так получилось.

Стишов. Вестимо. Видишь, как обещал: слава, загранка, самые лучшие женщины.

Витек. Трансцендентально!

Стишов. Как часы? Тикают?

Витек. Так себе. Вот у меня электронные были с голой теткой на циферблате. Это да! Я их крановщику проиграл, когда он меня перепил. Мы тоже поспорили. Я полкружки недобрал... Слушай, а если они там с меня роман спросят?

Стишов. Конечно, спросят. Книга по традиции должна выйти через месяц после вручения премии. Тогда начнется!                                                            

Витек. Что же делать?

Стишов. Когда тебя будут убивать в роскошном нью-йоркском отеле, ты посоветуй им позвонить мне в Москву. А я уж с ними как-нибудь объяснюсь! Мягкой тебе посадки, лауреат-обладатель! Как у тебя, кстати, с Анкой? Слов хватает?

Витек. Я... Я ее боюсь.

Стишов. Правильно! Страшная женщина: мужские шкурки коллекционирует. Предсмертные желания будут?

Витек (сует Стишову записку). Вот. Передай Надюхе.

Стишов. Окей, сказал Патрикей. Прощай, мой сиамский друг!

Подходят остальные.

Горынин (Стишову). Не журись, хлопец! Напишешь что-нибудь стоящее — и тебе «Бейкеровку» отвалят. Талант человеку дается только один раз... (Спохватываясь, записывает в блокнот.)

Стишов. Уже пишу.

Горынин. А если ты насчет Анки беспокоишься, так напрасно. Радоваться надо: расписались они. Ле-онидыч был свидетелем.

Серый. Куда катимся? Командировочных четыре доллара в сутки выписали! Бляхопрядильный комбинат! Это же банка пива с бутербродом. И мы хотим за такие деньги «холодную» войну выиграть! Гроб мы себе с бубенчиками выиграем, а не «холодную» войну. А ты чего такой хмурый?

Стишов. Ничего... Обидно...

Серый. Понимаю...

Стишов. Да я не об этом...

Серый. О ней? А мне, думаешь, не обидно было, когда я свою с этим авангардистским шакалом застукал? Крепись! Все они одинаковые (отходит в сторону).

А н к а (Стишову). Улыбнись! Я же все-таки не с Чурменяевым лечу!

Стишов. Это утешает...

А н к а. Мы же договорились: я вроде как на войну, а ты вроде как ждешь.

Стишов. Ты в плен только не сдавайся!

Анка. Если что... я тебе из плена писать буду.

Стишов. Летите, голуби!

Анка смеется. Вся компания улетающих исчезает. Стишов перемещается к ресторанному столику. И здесь к нему бросается Любин-Любченко.

Любин-Любченко. Я все понял! Это гениально!

Стишов. Что вы поняли?

Любин-Любченко. Это гениально! Вы, конечно, знаете, что в эзотерической философии пустота определяется как-то место, которое создано отсутствием вещества, требуемого для строительства небес?

Стишов. Амбивалентно.

Любин-Любченко. На саркофаге фараона Сети Первого есть изображение пустоты, представляющее собой полунаполненный сосуд. Чашу... Я сразу понял тонкость названия! Но такой глубины даже не предполагал...

Стишов. Обоюдно.

Любин-Любченко. Но и это еще не все. Чистая страница — это окно в коллективное бессознательное, поэтому, не существуя на бумаге, эпопея тем не менее существует в коллективном бессознательном... Понимаете?

Стишов. Скорее нет, чем да...

Любин-Любченко. Таким образом, чистая страница — это шифр для выхода из сознания в надсознание, к астральным сгусткам информационной энергии, где, безусловно, есть и ненаписанный роман вашего Виктора... Только за это открытие Виктору можно поставить памятник напротив Пушкина!

Стишов. Трансцендентально...

Любин-Любченко. Я смотрю, вы тоже попали под влияние Акашина: говорите просто его словами! Но это понятно: быть рядом с гением... Надеюсь, вы одобрите название, которое я дал творческому методу, открытому Виктором! Табулизм.

Стишов. Почти — бутулизм...

Любин-Любченко. Табулизм — это табу на любое буквенное фиксирование художественного образа. В общем, подобно «концу истории», мы подошли к

«концу литературы». Вспомните слово, сказанное им в прямом эфире! Ничего другого он сказать-то и не мог!

Стишов. Это точно.

Любин-Любченко. И только теперь я понял подлинный смысл его фразы: «Не вари козленка в молоке матери его».

Стишов. И какой же смысл?

Любин-Любченко. Боже, я думал, вы умнее. Молоко какого цвета?

Стишов. Белого?

Любин-Любченко. А чистые страницы?

Стишов. Белого. Ментально...

Любин-Любченко. Ну вот! Записывать литературу на бумаге — это такое же табу, как варить козленка в молоке матери его... И мне теперь понятно, почему мудрые американцы предпочли ненаписанный роман Виктора пачкотне Чурменяева. Я, кстати, об этом статью написал. «Табулизм, или Конец литературы». У нас, конечно, не напечатают. Надежда только на «тамиздат». Вот если бы вы через Виктора...

Стишов. Давайте статью. Под псевдонимом?

Любин-Любченко. Конечно! Автандил Гургенов.

Стишов. Передам. Но только об этом т-с-с! Вы кому-нибудь о вашем открытии уже говорили?

Любин-Любченко. Нет, вы первый.

Стишов. Я прошу вас — ни слова никому. Чурменяев может перехватить идею.

Любин-Любченко. Это исключено! Я лучше откушу себе язык! (Уходит.)       

К Стишову подбегает Ирискин.

И р и с к и н. Наслышан об успехах нашего Виктова! Я бы советовал ему, двужок, издать роман там на Западе под настоящей фамилией — Акашман! В противном случае западная критика может просто не понять масштабы его дарования.

Стишов. Трансцендентально.

Ирискин. Ничего тут трансцендентального нет, двужочек. Только так можно противостоять мировому злу. Вы меня понимаете?

Стишов. Скорее да, чем нет.

Ирискин. Славненько! Пусть эта квыса Медноструев захлебнется своей черносотенной желчью! На днях наш протест напечатают. И мы очень хотим, чтобы под ним стояла подпись нового лауреата.

Стишов. Амбивалентно.

И р и с к и н. А вы стали чем-то похожи на вашего двуга.

Стишов. Трудно быть рядом с гением и не попасть под его влияние.

Ирискин уходит, завидев Медноструева.

Медноструев. Как мы их с тобой сделали! Ничего, пусть русский дух понюхают! Пусть эта сволочь Ирискин с горя мацой подавится! Так и подпишем: Акашин В. С. — лауреат!

Стишов. Что подпишете?

Медноструев. Как — что? Наше открытое письмо «Окстись, русский народ!» Одобряешь?

Стишов (кивает). Амбивалентно.

Медноструев. Кстати, а ты сам-то крещеный?

Стишов. Вы меня об этом спрашиваете?

Медноструев. Не обижайся! Все куплено Сионом! Ну бывай...

Медноструев исчезает. Появляется Надюха.

Надюха. Борщ сегодня хороший.

Стишов. Скучаешь?

Надюха. С чего это?

Стишов. Улетел твой Витек. В Америку!

Надюха. Вот еще... Я о нем и думать забыла!

Стишов. Тогда я записку порву.

Надюха. Какую записку?

Стишов. Он просил передать. Перед отлетом.

Надюха. Давай!

Стишов (неожиданно). Дома оставил...

Надюха. Врешь!

Стишов. Писатели, Надюха, не врут, а сочиняют, но я в данном конкретном случае говорю правду: дома забыл.

Надюха. Принеси.

Стишов. Завтра.

Надюха. Сегодня!

Стишов. Я тебе не почтальон! Надо домой ехать, потом сюда возвращаться... У меня дел по горло.

Н а д ю х а. Я поеду с тобой.

Продолжая разговор, они перемещаются по сцене в спальню Стишова.

Стишов. Ты же на работе.

Надюха. Я отпрошусь. На час...

Стишов. Отпрашивайся на два. Час будешь над запиской рыдать. Если бы какая-нибудь женщина ко мне относилась так, как ты к Акашину, я бы ее на руках носил — из ванной в постель...

Надюха. Ты серьезно?

Стишов (воодушевляясь). Конечно, серьезно! Небось этот чальщик-лауреат никогда и не говорил, что из-за такой шеи, как у тебя, в девятнадцатом веке мужчины стрелялись!

Надюха. Не говорил...

Стишов. А то, что у тебя глаза, как у Ники Самофракийской, он тебе говорил?

Надюха. Не-ет! Он вообще в этом деле неразговорчивый был...

Стишов. Вот! А ты из-за него плачешь! Одна твоя слеза стоит дороже, чем карат якутских алмазов (обнимает Надюху). Ну что ж, Витек, сплетемся рогами, сиамский мой друг!

Надюха. Ты что? Я не это хотела...

Стишов. А я хочу это!

Надюха. Где записка? Я сейчас уйду.

Стишов. Ах, записка! Вот она (достает из кармана пиджака).

Надюха. Значит, врал, что она у тебя дома!

Стишов. Конечно, врал! Врал, чтобы остаться с тобой наедине.

Надюха. Ну мудрец! С хреном сушеным ты наедине останешься, а не со мной! Думаешь, если я подносы таскаю, так с каждым-всяким? Я без любви не могу! Давай записку, мудрило!

Стишов. Поцелуй!

Надюха. Кого?

Стишов. Меня!

Надюха. Не будет этого!

Стишов. Тогда порву!

Надюха (поколебавшись). Ладно (стирает помаду с губ и целует Стишова, поцелуй затягивается). Что ты делаешь? Что-о ты делаешь! Что ты делаешь, глу-упый? (Надюхе все же удается развернуть и прочесть записку.) «Скорее да, чем нет». Лю-юбит! Отпусти!

Стишов. Порви ее!

Надюха. Отпусти, сволочь!

Стишов. Не отпущу!

Надюха. Отпу-устишь! (Бьет его по уху.)

Стишов. За что?

Надюха. За все! Еще хочешь?

Стишов. Вполне достаточно!

Надюха убегает. В квартиру Стишова врываются разъяренные Горынин, Серый, следом — Анка.

Горынин. Негодяй!

Стишов. Что-то вы быстро вернулись из Америки. Командировочные кончились?

Серый. Ты понимаешь, чем тебе грозит эта мистификация? (Замечает «Масонскую энциклопедию».) Ага, хранение антисоветской литературы. До шести лет.

Стишов. А мне все равно!

Серый. Ты знаешь, что на зоне тебя в первую же ночь зэки «петухом» заделают? Будешь кукарекать, предатель!

Стишов. Мне теперь уже все равно.

Горынин. Как это все равно?

Стишов. А вот так.

Серый. Что же нам делать?

Стишов. Не знаю. Вы же сказали, что я вам больше не нужен! Сами и выпутывайтесь.

Серый. Но это же международный скандал! Американцы рукопись требуют. Мы пока наврали, что по ошибке в папку чистые листы положили... И сразу к тебе. Из Америки. Где эпопея?

Стишов. У меня больше ни одного экземпляра не осталось. Я же все вам отдал.

С ер ы й. Я проверил — у меня только чистые листы!

Горынин. И у меня!

Стишов. Значит, вы чистую бумагу читали и нахваливали?

Серый. Что ты, бляхопрядильный комбинат, к частностям цепляешься, тут надо престиж державы спасать! В Бейкеровском комитете все на ушах стоят, говорят: если мы не объяснимся, они отменят свое решение и присудят премию кубинскому эмигранту. Фидель Горбачеву звонил, ругался!

Стишов. Они ему тоже, не читая, присудят?

Горынин. Издеваешься? Ты же знаешь, мне читать некогда, я с вашими дачами и машинами совсем запутался. С утра до ночи как белка в колесе. Талант свой на разную чепуху трачу.

Серый. Мне тоже читать некогда. Сам знаешь, чем занимаюсь! Ни минуты роздыха.

Серый и Горынин (хором). Где эпопея, гад?

Стишов. А вы лауреата спросите.

Горынин. Запил твой лауреат! Прямо в Диснейленде и запил! С Микки-Маусом.

Серый. Он только ржет да повторяет «трансцендентально». А чуть нажмешь на него, хамит: «Не вари козла!» Где роман? Я тебя спрашиваю именем закона!

Стишов. А не было никакого романа! Я все придумал...

Серый. Как придумал?

Горынин. Что значит — придумал?

Серый. Зачем?

Стишов. На спор... Я поспорил, что могу из любого лимитчика всемирно известного писателя сделать! Видишь — сделал!

Горынин падает на стул. Серый приводит его в чувства..

Стишов. Это была победа! Я наказал их всех! Это была моя премия. Настоящая! Громадная! В сравнении с ней нобелевско-бейкеровские цацки — хлопушки с искусственной елки!

Появляется Ан к а.

Анка (медленно подходит к Стишову). Ты это сделал, чтобы отомстить мне?

Стишов. Скорее да, чем нет...

А н к а. У тебя очень хорошо получилось, талантливо. Я себя еще никогда такой дурой не чувствовала! Это лучшее твое произведение. Умри, лучше не сочинишь.

Стишов. Не сочиню.

А н к а. А он и в самом деле просто чальщик?

Стишов. Да.

А н к а. Жаль. А знаешь, я на презентацию платье себе сшила — совершенно белое, с малиновым поясом.

Стишов. Тебе идет белое.

А н к а. Неужели ты не мог хотя бы слов тридцать в него запихнуть? С ним же поговорить не о чем. Помнишь, мы с тобой целыми ночами говорили. Ты мне стихи читал!           

                   Чего же ты хочешь, женщина?

                    Чего же ты хочешь, женщина?

                    В моем интеллекте трещина,

                    Трещина поперек...

Стишов. Помню.

А н к а. А помнишь, ты мне звонил и дышал в трубку?

Стишов. Я все помню. Но это было, когда уже все кончилось.

Анка. Глупенький. Кто тебе сказал, что все кончилось? Все только начинается. Я возвращаюсь с войны. Хватит, штык — в землю!

Стишов. Правда?

А н к а. Я тебя когда-нибудь обманывала?

Стишов. Всегда.

Анка. Да, в самом деле... Но я не тебя обманывала, я себя обманывала. Вот и ты меня обманул. Мы квиты! Давай теперь начнем с чистого листа...

Горынин (очнувшись от дурноты). С какого, на хрен, чистого листа! Сколько можно?! И так у всех одни только чистые листы!

Анка. Папа нервничает — его можно понять. Если его выгонят с работы — это катастрофа: книги писать он давно разучился. Нам просто будет не на что жить! Я буду голодать. Ты хочешь, чтобы я голодала?

Стишов. Нет.

А н к а. А чего ты хочешь?

Стишов. Ты знаешь.

Анка. Знаю. Придумай что-нибудь!

Анка достает командирские часы и помахивает ими в воздухе.

Стишов. Хорошо... (Вынимает статью Любина-Любченко.) Вот. Пошлите в Бейкеровский комитет. Пусть напечатают как предисловие к роману. Это все исправит.

Серый (читает). «...По справедливому замечанию Готфрида Бену, написание строки — это перенесение вещей в мир недостижимого...»

Горынин (вырывает, читает). «Табулизм — новый метод в литературе»… Какой еще Автандил Гургенов?

Серый. Любин-Любченко. Кто же еще?

Горынин. Гнать из Союза писателей!

Стишов. Я сейчас передумаю...

Ан к а. А знаешь, я все время тебя вспоминала...

Стишов. Как?

Анка. Неужели забыл — как?

Стишов. Нет, не забыл...

Анка (забирая статью). Спасибо! Ты — друг. Пока. Я скоро вернусь! Вите привет передать?

Стишов. Вестимо.

Все трое уходят. Серый возвращается.

Серый. Дошло до меня, твой Жгутович с масонами контакты ищет?

Стишов. Ну ты работаешь!

Серый (протягивает бумажку). Вот, перепасни ему телефончик. Пусть зря не мучается. Но предупреди, через месяц-другой я его побеспокою...

Серый уходит. Стишов начинает собирать разбросанные листы. Врывается разъяренный Витек.

Витек. Ах ты, котяра амбивалентная! Бабу у меня захотел увести!

Стишов (увертываясь от ударов). Она сама... Сама приходила!

Витек. Не вари козла! Она мне все рассказала. Сволочь! Я для тебя всю жизнь был кроликом Павлова!

Стишов. Собакой...

Витек. Вот-вот — собакой! Я всегда это чувствовал! Убью! Франкельштерн стоптанный!

Стишов. Франкенштейн!

Витек. Хватит меня учить! Научил уже один раз! (Бьет. Стишов падает.) Вставай!

Стишов. Не встану. Бей так. Честное слово! Она тебя не любит. Она у тебя часы отобрала! Она их мне отдаст...

Витек. Кто?

Стишов. Сам знаешь — Анка.

Витек. Да на хрена мне твоя Анка! Нет, все-таки гении — козлы! К Надюхе ты приставал?! Говори!

Стишов. Скорее нет, чем да...

Витек. Врешь! Щас запихну тебя назад, в фаллопиевы трубы! Приставал?

Стишов. Скорее да, чем нет...

Витек. Ах, ты... (Показывает два больших пальца.)

Стишов. Согласен.

Появляется Надюха.

Надюха. Не трожь его, гулявый! А то я сейчас тебе все вспомню!

Витек (примирительно). Ладно, заткнись! Пусть немного помандражирует, чтоб над живыми людьми больше опыты не ставил! Лысенко долбаный...

Надюха. Ну тебя! Если б не он — мы бы с тобой вообще не познакомились! А за свои приставучести он уже от меня получил.

Витек. Молодец! А когда ты поняла, что я тебя... ну это...

Надюха. Дурачок, я как прочитала в записке — «Скорее да, чем нет», так у меня сердце и захолонуло... (Стишову.) Я Витьку для смеху рассказала, а он вскобенился. Ревнивый, как не знаю что... А вообще-то он по тебе скучал...

Витек. Извини... Я по тебе точно скучал...

Стишов. Врешь!

Витек. Отнюдь...

Стишов. Обоюдно...

Витек. Амбивалентно...

Стишов. Трансцендентально...

Показывают друг другу большие пальцы и хохочут.

Эпилог

Стишов (один, подбирая с пола чистые листы). Витек женился на Надюхе. Эпопею все-таки издали с предисловием Любина-Любченко. Внезапно к роману пришел грандиозный коммерческий успех: знаменитая рок-певица Авемария в нашумевшем телевизионном интервью, которое она давала лежа в постели и не прекращая заниматься любовью с ударником своего ансамбля, сообщила, что записывает новые кулинарные рецепты на чистых страницах романа «В чашу». Эпопею включили в школьную программу, и каждый лоботряс норовит прочитать именно роман «В чашу». Тиражи миллионные. Про Акашина часто пишут в газетах. Недавно он купил Надюхе виллу на Капри. Анка меня, конечно, обманула, заключила контракт с «Плейбоем» и осталась в Америке. После девяносто первого года все смешалось. Кто был... (показывает два больших пальца) стал всем. А кто был кое-чем, стал... (показывает два больших пальца). Я писал, чтобы прожить, рекламные стишки:

                    Чтоб не жизнь была, а кайф,

                    Потребляйте гарбалайф!!

Потом я уехал искать счастья в Америку. Но не нашел там ни счастья, ни Анки. Впрочем, это одно и то же.

С бутылкой, с чемоданом появляется Арнольд.

Арнольд. Здорово! Ты чего здесь стоишь? Пойдем в ЦДЛ – выпьем.

Стишов. Не пускают…

Арнольд. Кто?

Стишов. Уроды в малиновых пиджаках.

Арнольд. У нас теперь тоже в тайге капитализм. Зайдешь на заимку – частая собственность. Давай по чуть-чуть. (протягивает бутылку)

Стишов (Отхлебывает) Амораловка?

Арнольд. Она, родимая. Эх, надо было вам на меня спорить... Как я сразу не допер!

Стишов. Это точно. Ты бы так, как Витек, со мной не поступил. К нам надолго?

Арнольд. Не знаю. Витек вызвал.

Стишов. Зачем?

Арнольд. А ты разве ничего не слышал?

Стишов. Нет.

Арнольд. Правильно. Об этом в газетах пока не было.

Раздается звук автомобильных сирен, проблеск мигалки. Появляется роскошно одетый Витек под руку с Надюхой, закутанной в меха и бриллианты. Вокруг свита — Серый, Горынин, Кипяткова, Стелла, Жгутович, Чурменяев, Ирискин, Медноструев, мистер Кеннди. Оператор снимает камерой. Охранники скручивают парней в малиновых пиджаках и выталкивают вон.

Витек. Узнаешь?

Стишов. Вестимо.

Витек. Я тут, понимаешь, решил в президенты податься. Но это пока секрет. Вот дядьку Арнольда выписал до кучи. Пиарщиком будет. Серый у меня начальник службы безопасности. Любин-Любченко - главный идеолог. Горынин — завхоз. Стелка (Надюха ревниво смотрит на нее) агитационные клипы на телевидении будет клепать. Ольга Эммануэлевна отвечает за связь со старыми большевиками. Ирискин — за связь с демократами. Медноструев — за связь с патриотами. Мистер Кеннди представляет Уолл-стрит. Жгутовича (понижая голос) ко мне масонские товарищи приставили. На всякий случай.

Стишов. А Чурменяев?

Витек. Так, пресс-секретарь приблудный. Надюху английскому учит. Все-таки первая леди будет, ядрена-матрена...

Надюха. I lоvе you, my hоnеy!

Стишов. А с чего это ты вдруг в президенты решил податься?

Витек. Все подались. И я тоже... Не хуже других!

Стишов. Программа-то у тебя есть?

Витек. Конечно. В каждом городе, даже в деревне — по Диснейленду. Ура!

Все. Ура! Ура! Голосуйте за Виктора Акашина — народного президента!

Витек. Иди ко мне спичрайтером! Очень нужно. Будешь мне речи писать. Я ведь как кумекаю: если ты из меня лоха мытищинского писателя сделал, то неужели теперь президентом не замастыришь?

Стишов. А что мне с этого?

Витек. Ты меня об этом спрашиваешь? (Взмахивает рукой - появляется Анка.) Еле ее нашел в Америке этой драной. На десять лет контракт, дурочка, заключила. Еле откупил...

Стишов (Анке). Здравствуй!

Анка. Здравствуй. Я вернулась. С фронта...

Стишов. Вижу.

Анка. Спасибо, что дождался.

Стишов. Не за что...

Анка. Я устала.

Стишов. Надолго?

Анка. Навсегда. У меня для тебя подарок (достает часы, надевает на запястье Стишову). Видишь, я купила специальный стальной браслет. Он запирается на ключик (запирает).

Стишов. Это и есть твой подарок?

Анка. Нет. Вот мой подарок! (Выбрасывает 'ключик.)

Стишов. Мне никогда в жизни никто не делал таких подарков... Даже не знаю, чем тебя отдарить...

Анка. Чем может мужчина отдарить женщину? Только любовью...

Витек. Ну, идешь ко мне в команду?

Стишов. Окей, сказал Патрикей!

Витек. По этому поводу надо выпить!

Жгутович. Кстати, мы, масоны, очень большое значение придаем различным магическим напиткам!

Витек. Слыхали уже!

Арнольд. А вот как раз и «Амораловка»! Взъерошимся!

Появляется Чурменяев в официантском обмундировании. В руках у него поднос с бокалами.

Витек. А закусить!

Появляется Горынин, также одетый официантом. Он катит тележку, на которой красуется приготовленный козленок.

Горынин. Козленок в молоке! Кушайте, гости дорогие!

Стишов. Сварили все-таки...

                                        Занавес.

                                                                                 1998