Мемуарески

Мемуарески

                                                                МЕМУАРЕСКИ

         В определенном возрасте людей тянет на воспоминания, как беременных дам на солененькое. Зайдешь в книжном магазине в отдел мемуаров: «Мама родная!» Сколько же граждан хотят рассказать человечеству всю свою жизнь в мельчайших подробностях, начиная с отдаленных предков да еще заодно с историей отрасли, в которой довелось трудиться. Я, увы, не исключение и в последние годы тоже стал ощущать мемуарный зуд в нервных окончаниях.

       Однако, перебирая прошлое, как камешки на ладони, я чаще натыкаюсь на разные забавные и в то же время поучительные случаи. Не потому что моя жизнь была уж очень веселой, хотя и не без того, а потому что так, видимо, устроена моя память, она четче запечатлевает важные, но не гнетущие, а бодрые выводы из пройденного. Вообще, по-моему, смешливость – это признак жизненной обучаемости. Я давно хотел записать некоторые истории, со мной приключившиеся, но как-то все руки не доходили. Теперь вот, кажется, дошли. Даже придумалось жанровое название для такого рода памятливых зарисовок – «мемуарески». Может, и приживется в литературе. Кто знает…
Вот вам первая из моих «мемуаресок».

ЮРИЙ ПОЛЯКОВ

                                                                    ПРО ЧУКЧУ

      В самом начале 90-х мы с приятелем (назову-ка я его Валерой) затеяли издательство «Библиотека для чтения». Название позаимствовали из 19-го века у Осипа Сенковского. (Не путать с телевизионным путешественником Сенкевичем, другом Тура Хейердала) Мы с воодушевлением узнали, что кто-то заработал чуть не миллионы на книжке Фрейда – руководстве по толкованию фаллических сновидений. Брошюрка, напечатанная на серой газетной бумаге шрифтом мелким, как лобковая вошь, разлетелась в миг. Видимо, всем тогда снилось одно и то же. Да и гонорар старику Зигмунду можно было уже не платить, а налогов тогда еще как-то не завели. Свобода и дикий капитализм в одном флаконе: обогащайтесь!
      Однако, чтобы начать бизнес, требовался стартовый капитал, и Валера предложил мне взять кредит в банке, который вроде бы еще принадлежал государству, но управляющий уже разъезжал в черном броневике с золоченым бампером, а его часы, по слухам, стоили столько же, сколько пионерский лагерь «Артек». За три года до гибели КПСС, его из инструкторов ЦК разжаловали в банковское ничтожество, застав в кабинете пьяным да еще с полуголой секретаршей, лежащей на полированном двухтумбовом столе. А я в ту пору, после выхода моих повестей «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба» и «Апофегей» был широко известен, читаем, даже узнаваем, и Валера сказал: под Полякова деньги найдут. Я, наивный советский чукча, не без самодовольства согласился, тут же подписав кипу каких-то бумаг, и мы выпили за удачу бутылку «Наполеона», отдававшего школьной химией.
      Вскоре компаньон приехал ко мне в квартиру на Хорошевке и радостно объявил: бабки перечислены на счет «Библиотеки для чтения». Любитель голых секретарш взял за благорасположение немного – пятнадцать процентов. Я предложил немедленно издать знаменитый роман Михаила Арцыбашева «У последней черты», при советской власти запрещенный за лишнюю эротику и ницшеанство. Но Валера, выставил на стол бутылку «Абсолюта», который разил все той же химией. Мы выпили, и он стал убеждать меня, что сумму, полученную в банке, можно сразу удесятерить, вернуть кредит, пока не набежали большие проценты, отметить негоцию в «Метрополе», взять себе новые иномарки (и не с правым, с левым рулем!) и купить, наконец, по вилле в Крыму. А уж потом, будучи обеспеченными людьми, посвятить себя вдумчивому несуетному книгоизданию. С каждой выпитой рюмкой его аргументы становились весомее. «Но как это сделать?!» - недоумевала моя простая душа. «Элементарно! Покупаем за деревянные рубли валюту, доллары, а на них затариваемся дешевым ширпотребом в Южной Корее. У нас здесь, в разутом, раздетом и немытом отечестве, этот хлам оторвут с руками!» «Но как?...» - все еще не мог понять я. «Просто! Наш торгпред в Сеуле – мой друг, у него все схвачено. Товар пойдет морем до Мурманска в контейнерах. Там в потребкооперации у меня есть приятель, кристальный мужик. Возьмет оптом по хорошей цене. Ну, что, свисток – вбрасывание?» «А если?...» «Кто не рискует, тот не пьет «Вдову Клико!»
      И я, глупый советский чукча, подписав еще какие-то бумаги, стал ждать богатства. Иногда, подойдя к окну, я видел внизу свою будущую глянцевую иномарку. Регулярно на связь выходил мой возбужденный компаньон и докладывал, что удалось добыть партию кроссовок по доллару за пару или женские «дольчики» по десять баксов за тюк. Я снова смотрел в окно, и на пустынном Ходынском поле, еще не застроенном домами, мне мерещилась белая крымская вилла, причем теплые бирюзовые волны бились прямо о ее порог.
      Вдруг среди ночи позвонил Валера и мертвым голосом сообщил: баржа с нашим товаром попала в Баренцовом море в жестокий шторм и тонет. Если произойдет худшее, придется, чтобы вернуть кредит, продать дачу и даже квартиру с библиотекой. «Чью квартиру с библиотекой?» - похолодел я до костного мозга. «Твою. Не хватит - добавлю!» - успокоил он. «Но почему мою? Это же твоя идея!» «Идея моя, а кредит на твое имя оформлен. Но ты не волнуйся, я тебя в беде не брошу! - великодушно пообещал мой компаньон. – Что-нибудь придумаем. Еще один кредит возьмем. Народ тебя любит!» Кстати, такой суровый оборот был прописан в договоре, но я же, безмозглый советский чукча, конечно, его не читал. Несколько ночей я не спал и воспаленной тенью бродил по квартире, прощаясь с родными стенами, гладил корешки любимых собраний сочинений, нежно прислушиваясь к журчанию неисправного туалетного бачка, прежде меня бесившего. Встревоженной жене врал, будто режется зуб мудрости. «Наверное, это очень больно?» «Это просто кошмар, милая!»
     Но вот снова вышел на связь Валера и свежим, как рыночная баранина, голосом объявил: баржа удержалась на плаву и дотянула до Мурманска. Это хорошая весть. Теперь - плохая: основная часть товара в контейнерах испорчена морской водой. «Дольчики», оказывается, не были рассчитаны на стирку, а кроссовки - на дождь, потому и стоили так дешево. Оставшееся тряпье по дружбе оптом взял кристальный мужик, он сдержал слово, хотя лежал под капельницей после перестрелки в порту. В общем, объяснил мой верный компаньон, мы едва-едва вышли в ноль, но на погашение кредита хватает. «И квартиру продавать не надо?!» — задохнулся я от робкого счастья. - «Нет! Живи спокойно! Даже осталось чуть-чуть на издание какой-нибудь книжонки…»
     Крылья удачи сами понесли меня к ближайшей палатке. Я купил водки себе, а для жены модный ликер «Амаретто», напоминавший леденцы, разведенные в валокордине. Мы душевно отпраздновали какую-то подвернувшуюся круглую семейную дату, в честь которой я починил бачок в туалете. Тайну бездны, куда мне довелось заглянуть и едва не рухнуть, она не узнала никогда. В тот день я дал себе клятву - впредь ни за что не влезать ни в какой бизнес, даже если мне посулят златые горы, фонтанирующие «Вдовой Клико».
     Вскоре мы с Валерой издали самый скандальный русский роман начала века 20 века «У последней черты», но его никто не покупал, все хватали, как ненормальные, «Дневник космической проститутки». «Библиотека для чтения» прогорела и закрылась. Лишь спустя много лет, проезжая по Хорошевке мимо своего старого дома, совсем сникшего на фоне новых небоскребов, я вдруг подумал: а ведь и про шторм, и про баржу, и про все остальное я узнавал только от Валеры, который вскоре стал крутым бизнесменом. Проверить, что там на самом деле случилось с корейским ширпотребом, мне даже не пришло в голову. И был ли шторм? Не знаю. Да и знать не хочу. Увы, капитализм тогда разделил всех нас, советских людей, на плотоядных и жвачных. Я оказался из жвачных. Может быть, потому и остался писателем.