Поэзия

«СНЕГ ЦВЕТА ДОВОЕННЫХ ФОТО…»

Готовя поэтическое избранное для издательства «У Никитских ворот», я с удивлением обнаружил, что у меня, оказывается, посвящено 1941 году более десяти стихотворений, сочиненных в основном до середины 80-х.  Многие написаны в 1976-77 в Группе советский войск в Германии, где я служил солдатом-артиллеристом. В этом июне я вновьпобывал в тех местах, в Олимпийской деревне на окраине нынешнего Берлина. Увы, о почти полувековом пребывании тут великой Красной армии почти ничто не напоминает, лишь глумливая табличка на фундаменте: здесь было кафе «Ивушка», где развлекались советские офицеры. Но музей советской оккупации, что располагался лет десять назад внашем полковом клубе, закрыли, теперь там центр толерантности.  Возможно, в следующий раз обнаружу «центр изучение межрасовой сексуальной агрессии». И нигде ни слова о том, что СССР отказался посылать свою сборную на Игры 1936 года в фашистскую Германию, а США, Британия, Франция охотно поучаствовали. Но про это молчок! Другое дело – снова про пакт «Молотова-Риббентропа» дудеть!   

    Итак, у меня более десяти стихотворений о 1941 годе. Впрочем, что тут удивляться: тема Великой войны была для нас, если хотите, «поколениеобразующей».  Мы выросли под могучим влиянием «стихотворцев обоймы военной», а шире - под впечатлением громадного народного подвига, еще живого и близкого, как дыхание недавней очистительной грозы.  Не зря же лучший поэт моего поколения Николай Дмитриев писал:

                                В пятидесятых рождены,

                                Войны не знали мы, и все же

                                В какой-то мере все мы тоже

                                Вернувшиеся с той войны…

    Он за книгу, где были напечатаны эти строки, получил премию Ленинского комсомола, а я за цикл стихов о войне «Непережитое»  1980 году - премию имени Владимира Маяковского.   Но уже тогда  нас упрекали, мол, зачем вы касаетесь того, чего не видели?Зачем пишете о том, чего не пережили? Оставьте это фронтовикам! Один из сверстников  даже в рифму попрекнул:

                                   Катись проторенной дорогой,

                                   О чем угодно воду лей,

                                   Но меру знай – войну не трогай,

                                   Отца родного пожалей!

   Пришлось выступать со статьей «Право на боль», где я написал: «Есть боль участника, но есть боль и соотечественника. Человеку, чье Отечество перенесло то, что выпало на долю нашей страны, нет нужды заимствовать чужую боль, потому что она принадлежит всем и передается от поколения к поколению, равно как и гордость за одержанную Победу…Мирные поколения должны знать о войне все, кроме самой войны. Откройте сборник любого поэта, рожденного, как принято говорить, „под чистым небом“, и вы непременно найдете стихи о войне… Откуда она, эта „фронтовая“ лирика 70-80-х годов, написанная людьми, не знающими, что такое передовая (линия, а не статья), не ходившими в атаку (разве только учебную)? …Дело, видимо, в том, что исторический и нравственный опыт Великой войны вошел в генетическую память народа, стал свойством, чуть ли не передающимся по наследству в числе других родовых черт…»   

    Вот, на эту-то генетическую память и повели охоту уже тогда, в 1980-е. Сначала осторожно: «Ну что с того, что я там был?», потом все наглее. В 1990-е развернулась настоящая битва за память. Войну пытались выставить кровавой разборкой двух диктаторов, стоившей миру миллионы жизней. Хатынь в нашей исторической памяти пытались заменить на Катынь, и не без успеха. Когда я стоял в прошлом году возле Василия Блаженного, а на меня, обтекая храм, двигался полумиллионный «бессмертный полк», я думал  о том, что в битве за память наметился перелом в нашу пользу. Теперь главное, чтобы в Ставке не оказалось предателей. Такое мы уже проходили и не раз… 

     Я почти не притронулся к тем давним стихам, оставив в них все, как было : и наше тогдашнее прямодушие, и прежнее неведение, и горячие заблуждения, и веру в то, над чем ныне принято ухмыляться…    Прочти, товарищ!

Свадебная фотография 1941 года

Она не выдержала и смеётся,

В его плечо шутливо упёршись.

...Он послезавтра станет добровольцем,

Его подхватит фронтовая жизнь.

Нахмурясь, чтобы не расхохотаться,

Он купчик обвенчавшийся. Точь-в-точь!

...Ей голодать, известий дожидаться,

Мечтать о нём, работать день и ночь.

Своей забаве безмятежно рады,

Они не могут заглянуть вперёд.

...Он не вернётся из-под Сталинграда.

Она в эвакуации умрёт.

А если б знали, что судьба им прочит,

На что войною каждый обречён?!

...Она так заразительно хохочет,

Через мгновенье засмеётся он.

                         1974

Ключи

На фронте не убили никого!

Война резка –

в словах не нужно резкости:

Все миллионы –

все до одного –

Пропали без вести.

Дед летом сорок первого пропал.

А может быть, ошибся писарь где-то, 

Ведь фронтовик безногий уверял:

Мол, в сорок пятом в Праге видел деда!

...Сосед приёмник за полночь включит,

Сухая половица в доме скрипнет –

И бабушка моя  проснётся, вскрикнет

И успокоится: 

                         дед взял на фронт ключи...

                                               1975

Сумасшедшая

Она кричала о войне:

О сорок первом, сорок третьем...

Я замер – показалось мне,

Что до сих пор война на свете!

Она кричала о врагах,

О наших танках,

О Сталине и о станках,

О спекулянтах,

О том, что вот она верна.

И про «овчарок».

В её глазах была война –

Свечной оплавленный огарок.

Закон ей в этом не мешал,

Она ещё кричала что-то.

Вокруг был мир, кругом лежал

Снег цвета довоенных фото.

                               1975

                   21 июня 1941 года. Сон 

              Как я хотел вернуться в «до войны» –

             Предупредить, кого убить должны.

                           Арсений Тарковский

Сегодня я один за всех  в ответе.

День до войны. Как этот день хорош!

И знаю я один на белом свете,

Что завтра белым свет не назовёшь!

Что я могу перед такой бедою?!

Могу – кричать, в парадные стучась.

– Спешите, люди, запастись едою

И завтрашнее сделайте сейчас!

Наверно, можно многое исправить,

Страну набатом загодя подняв!

Кто не умеет, научитесь плавать –

Ведь до Берлина столько переправ!

Внезапности не будет.

Это – много.

Но завтра ваш отец, любимый, муж 

Уйдёт в четырёхлетнюю дорогу,

Длиною в двадцать миллионов душ.

Запомните: враг мощён и неистов... –

Но хмыкнет паренёк лет двадцати:

– Мы закидаем шапками фашистов,

Не дав границу даже перейти!.. –

А я про двадцать миллионов шапок,

Про всё, что завтра грянет, промолчу.

Я так скажу:

                        – Фашист кичлив, но шаток –

Одна потеха русскому плечу...

                               1975

***

             ХХХ

Душа, как судорогой сведена,

Когда я думаю о тех солдатах наших,

Двадцать второго,

                 на рассвете,

                                            павших

И даже не узнавших,

что – война!

И если есть какой-то мир иной,

Где тем погибшим суждено собраться,

Стоят они там смутною толпой

И вопрошают:

– Что случилось, братцы?!

 1976, ГСВГ

Вдова

Она его не позабудет –

На эту память хватит сил.

Она до гроба помнить будет,

Как в сорок первом уходил,

Как похоронку получила

И не поверила сперва,

Как сердце к боли приучила,

Нашла утешные слова…

А после: слоники, герани,

И вдовий труд, и поздний грех…

Но был погибших всех желанней,

Но павших был достойней всех.

И на года, что вместе были,

Она взирает снизу ввысь...

А уж ведь как недружно жили:

Война – не то бы разошлись.

                            1976, ГСВГ

    

    Газета

Комплект газеты «Правда»

За сорок первый год.

Почины и парады:

«Дадим!»,

«Возьмём!»,

«Вперёд!».

Ударники, герои,

Гул строек по стране...

Июнь.

           Двадцать второе.

Ни слова о войне.

Уже горит граница,

И кровь течёт рекой.

Газетная страница

Ещё хранит покой.

Уже легли утраты

На вечные весы.

Война достигнет завтра

Газетной полосы.

Мы выжили.

Мы это

Умели испокон.

Мне свежую газету

Приносит почтальон...

                   1977, ГСВГ

Киногерой

На экране – круговерть,

Леденящие моменты,

Но ему не умереть:

Впереди еще пол-ленты!

Нужно милую обнять,

С крутизны фашиста скинуть,

Потому легко понять,

Что герой не может сгинуть.

Эта логика проста.

Но идёт на пользу нервам.

В это верит даже та,

Чей герой пал

                              в сорок первом.

                            1979

Монолог расстрелянного за невыполнение приказа

                                                              Владимиру Цыбину

Я был расстрелян в сорок первом.

«Невыполнение приказа

В смертельный для Отчизны час».

Ударил залп. 

                      Я умер сразу,

Но был неправильным приказ!

И тот комбат, его отдавший,

В штрафбате воевал потом,

Но выжил, вытерпел и даже

Ещё командовал полком.

Тут справедливости не требуй:

Война не время рассуждать.

Не выполнить приказ нелепый

Страшнее, чем его отдать.

…Но стоя у стены сарая,

Куда карать нас привели,

Я крепко знал, 

                         что умираю,

Как честный сын своей земли…

                                  1980

                                

                                    Они

                Мы брали пламя голыми руками.

                 Грудь разрывали ветру…

                             Н. Майоров. Мы. 1940

Мир казался стозевным,

                                         готовым наброситься зверем 

Эта схватка была им 

                                         самою судьбой суждена.

И они её ждали, готовились…

                                            Мы же не верим,

Если честно сказать, 

                                       в то, что может начаться война.

И мечтой о сражениях

                                            наши сердца не терзались.

Мы геройством не грезили, 

                                          чтоб не накликать беду.

А они её ждали –  

                                       и всё-таки чуть не сломались

Те железные парни 

                                 в том сорок проклятом году.

                                                                   1982

            ХХХ

От сорок первого не деться

Нам никуда.

                       Он страшно долог!

В подушке каждого младенца

Сидит заржавленный осколок…

                                                                            1983 

            Будь проклят, сорок первый год!

                                Семен Гудзенко

                    ххх

Ударит хладом обреченным

От тех «котлов», от тех высот,

Останется навеки черным

Проклятый сорок первый год.

Он в памяти у нас доныне –

Как невзорвавшийся снаряд –

И вечным пламенем Хатыни

Огни на площадях горят.

И в наших траурных аллеях

Живым цветам не увядать…

Но сорок пятый год алеет –

Попробуйте не увидать!

                        2016

Опубликовано: ЛГ, 22 июня 2016