Поэзия

Из книги «Время прибытия» (1980)



Открытие времени

Мальчик видит,
как заходит солнце,
Сверстники растут,
                            седеет мать,
Знает: это временем зовётся.
Всё так просто! Что здесь понимать?
Позже он поймёт,
             он убедится:
В мире нет энергии сильней
Той,
     что в ходе времени таится!
...И душа работает над ней.

Старая школа

Ломают старую школу – маленькую восьмилетку.
В новой идут уроки – здесь тарахтит мотор.
Дым от сгоревшего хлама, неуловимый и едкий,
Еле заметно колеблет маленький школьный двор.
Сторож ворочает пепел кончиком сломанной ветки,
Щурясь от горького дыма и утирая глаза.
Дружно взлетают искры – маленькие отметки:
Двойки, пятёрки, тройки сыплются в небеса.

Сумасшедшая
Она кричала о войне,
О переломном сорок третьем...
Я замер – показалось мне,
Что до сих пор война на свете!
Она кричала о врагах,
О наших танках,
О голоде и о станках,
О спекулянтах,
О том, что вот она верна,
И про «овчарок».
В её глазах была война –
Свечной оплавленный огарок.
Закон ей в этом не мешал,
Она ещё кричала что-то.
Вокруг был мир, кругом лежал
Снег цвета довоенных фото.

Стихи о невоевавшем отце

Моим родителям
А мой отец не побывал на фронте.
Сказал майор,
взглянув на пацана:
– Вот через год,
                         когда вы... подрастёте... –
А через год
закончилась война.
А через год
уже цеха гудели.
И мой отец не пожалел трудов,
Чтоб на российском,
выдюжевшем теле
Белели шрамы новых городов.
Но мирные заботы уравняли
Хлебнувших
и не видевших огня,
И в нашем общежитии
в медали
Своих отцов
играла ребятня.
На слёзные расспросы
про награды
Отец читал мне что-то из газет.
– Не приведи!
Но если будет надо,
Заслужим,
а пока медалей нет! –
Я горевал.
А в переулке сонном
Азартно гомонил ребячий бой,
Но веяло
покоем, миром,
                            словно
Невыдохшейся майскою листвой.
И мне,
над кашей бдевшему уныло
(Пока не съем –
к ребятам не пойду!),
Всё реже,
              реже мама говорила:
– Эх, нам в войну
                   такую бы еду! –
...Тянулись дни,
и годы пролетали,
И каждый очень много умещал.
И я забыл,
           взрослея,
про медали,
Да и отец уже не обещал.
Но каждый раз,
услышав медный голос
(Наверно, доля наша такова!),
Отец встаёт.
                Но речь опять про космос
За холодящим –
                               «ГОВОРИТ МОСКВА...»

Январские каникулы

Что за погода, чёрт возьми!
Апрелем пахнет воздух.
Весны смешенье и зимы
В непостижимых дозах.
Капель о тротуар стучит,
А завтра стужа будет.
И бабушка моя ворчит:
«Вот ноне так и люди…»

* * *
...Я маленький и бесконечно рад,
Гоняя льдышку по проезжей части.
Я счастлив тем, что пахнет снегопад
Таким душистым, неизбывным счастьем.
...Я взрослый, загрустивший человек.
Шагаю, отягчён служебным долгом,
И чувствую, как детством пахнет снег,
Пусть этот запах будет долгим-долгим.

* * *
И каждый взрослый шаг
Меняет что-то в детстве:
Всё так же и не так
В неизменимом действе,
Содеяв невпопад
Не подлость – глупость просто,
Гляжу туда, назад,
Где я пониже ростом,
Где возникает вдруг
Один мальчишка скверный,
Плохой, неверный друг...
Такой ли уж неверный?

Стихи о первой любви

Дразнилки, ссоры, синяки, крапива.
Весна. Соседний двор. Идёт война.
А в том дворе, убийственно красива,
Была в ту пору девочка одна.
Я жил, учебник не приоткрывая.
Ремень отцовский потерял покой.
Была граница – это мостовая,
Я вдоль бродил, но дальше ни ногой.
Пришла метель на смену летней пыли.
Велись слезопролитные бои,
А во дворе у нас девчонки были,
Конечно, не такие, но свои.
В руках синица, и мало-помалу
Любовь пропала, где-то... к февралю.
И девочка-красавица пропала –
Квартиру, видно, дали журавлю!
Смешно сказать, через дорогу жили.
Я был труслив, она была горда,
Что нынче для меня дворы чужие?
Но есть пока чужие города...
1974

Года летят и тянутся минуты.
Ворочаясь бессонно до утра,
Я часто вспоминаю почему-то
Ту девочку с соседнего двора….
2014

Железнодорожное сравнение

Полюбить, словно высунуть голову
Из окошка летящего поезда:
Ветер город сдувает за городом
И косою проходится по лесу.
Но вдыхать этот воздух стремительный
Для души необычно и боязно...
Одинаково ль время прибытия
У любви и ревущего поезда?

На вокзале

Уже про отправление сказали,
Уже зажгли вдали зелёный глаз,
А мы с тобой стояли на вокзале,
Не понимая, что в последний раз,
И говорили... Что мы говорили,
Транжиря на слова остатки сил!
Друг друга мы – увы – недолюбили.
По крайней мере, я недолюбил.
И потому ты очень много значишь
В моей судьбе.
                        Когда мне тяжело,
Ты говоришь: «Всё быть могло иначе!»
А я молчу: «И вправду ведь могло...»
Пускай с другой всё сложится счастливей,
Но горько на душе, как ни ершись:
На каждую любовь (так справедливей!)
Отдельная должна даваться жизнь.

Прощание

Сначала я забуду звуки голоса,
Её привычку теребить кольцо.
Потом – глаза,
походку,
                руки,
                          волосы,
Улыбку...
Всю её –
                     в конце концов.
Лишь силуэт,
сначала невещественный,
Пребудет всё желанней и ясней...
Пройдут года.
И никакая женщина
Не сможет никогда сравниться с ней!

В армию

Обноски отцовы,
Затёртый мешок вещевой.
Последнее слово
С улыбкой: «Останусь живой!»
А всё-таки горько –
Стремительно, в шесть без пяти,
Бог знает насколько
Из тёплого дома уйти.
Уйти спозаранку
И знать, что иначе нельзя,
Кусочек «гражданки»
С собою в мешке унося.
Мы ведаем смала
Про долг свой и Родину-мать.
Мой долг для начала –
С колонною в ногу шагать.

На плацу

...Взвод ногу пружинисто взводит
Удар глуховато-тяжёл.
И мысли внезапно приходят
О совершенно чужом –
Ведь каждый за собранным взглядом
Безмерное что-то таит.
И думы шагающих рядом
Перекрывают твои!
 
Полковые учения

Стреляют пулеметы холостыми,
А грозный взрыв – ненастоящий взрыв.
Мы под огнем,
                            Но все придут живыми,
Ни капли крови так и не пролив.
Мы смело лезем прямо в гущу дыма,
Где выстрелы «противника» слышны.
…А может быть, мы все неуязвимы
За тех,
             что не пришли домой с войны?!          

Свадебная фотография

Она не выдержала и смеётся,
В его плечо шутливо упёршись.
...Он через месяц станет добровольцем,
Его подхватит фронтовая жизнь.
Нахмурясь, чтобы не расхохотаться,
Он купчик обвенчавшийся. Точь-в-точь!
...Ей голодать, известий дожидаться,
Мечтать о нём, работать день и ночь.
Своей забаве безмятежно рады,
Они не могут заглянуть вперёд.
...Он не вернётся из-под Сталинграда.
Она в эвакуации умрёт.
А если б знали, что судьба им прочит,
На что войною каждый обречён?!
...Она так заразительно хохочет,
Через мгновенье засмеётся он.

21 июня 1941 года. Сон
               Как я хотел вернуться в «до войны»
              Предупредить, кого убить должны.
                            Арсений Тарковский


Сегодня я один за всех  в ответе.
День до войны.
Как этот день хорош!
И знаю я один
на белом свете,
Что завтра белым свет не назовёшь!
Что я могу
перед такой бедою?!
Могу – кричать, в парадные стучась.
– Спешите, люди, запастись едою
И завтрашнее сделайте сейчас!
Наверно, можно многое исправить,
Страну набатом загодя подняв!
Кто не умеет, научитесь плавать –
Ведь до Берлина столько переправ!
Внезапности не будет.
Это – много.
Но завтра ваш отец, любимый, муж
Уйдёт в четырёхлетнюю дорогу,
Длиною в двадцать миллионов душ.
И вот ещё:
враг мощён и неистов... –
Но хмыкнет паренёк
лет двадцати:
– Мы закидаем шапками фашистов,
Не дав границу даже перейти!.. –
А я про двадцать миллионов шапок,
Про всё,
что завтра грянет,
промолчу.
                    Я так скажу:
– Фашист кичлив, но шаток –
Одна потеха усскому плечу...

Что случилось, братцы?!

Душа, как судорогой  сведена,
Когда я думаю о тех солдатах наших,
Двадцать второго,
                  на рассвете,
                                    павших
И даже не узнавших,
что – война!
И если есть какой-то мир иной,
Где тем погибшим суждено собраться,
Стоят они там смутною толпой
И вопрошают:
– Что случилось, братцы?!

***

Порой война теряется из вида:
Уже комдивы – нефронтовики.
И всё ж у мира, как у инвалида,
Болит ладонь потерянной руки.

Возвращение

Значкам, погонам, лычкам
Отныне вышел срок.
И надо ж – по привычке
Рука под козырёк
Взлетает...
                      Я ж вернулся!
Я в штатском. Что за вздор?
– Бывает! – улыбнулся
Молоденький майор.
Пора тревог полночных –
Армейская страда!
И как-то жаль «так точно»,
Сменённое на «да».

Солдатский сон

Мне снится сон! Уже в который раз:
Осенняя листва в морозной пыли,
Приспело увольнение в запас,
Друзья ушли,
а про меня забыли!
Наверно, писарь – батальонный бог –
Меня не внёс в какой-то главный список.
А «дембель» близок, бесконечно близок,
Как тот, из поговорки, локоток.
Я вновь шагаю по скрипучим лужам
На ужин
строевым, плечо к плечу,
Смеётся старшина: «Ещё послужим!
А? Поляков?!»
    Киваю и молчу...
   
Слова

Была разлука из неодолимых,
Когда в былое верится едва,
Но я нежданно в письмах торопливых
Вдруг для своей любви нашел слова.
Рукой заледенелой на привале
Царапал: «Здравствуй…» – и валился спать,
Но там, где слезы раньше подступали,
Слова вдруг научились проступать.

Четвертое письмо

Три письма затерялись в пути.
Три тоски. Три страданья. Три воя.
Три нечеловечьих почти
Не услышаны были тобою.
Я писал, что терпеть не смогу
Эти непоправимые боли.
Три письма, как следы на снегу
В белом-белом, нетронутом поле.
А в четвёртом спокойно и зло,
А в четвёртом легко и устало
Я тебе сообщал: «Тяжело…»
Самым первым четвёртое стало.
И когда обрывается свет,
Тяжесть кажется неодолимой,
Ставлю адрес, которого нет,
А потом уже имя любимой.                                                     
                                                         
Женщина с упрямыми глазами

Такого можно не понять годами,
Но вдруг коснуться в озаренье лба!
Та женщина
с упрямыми глазами,
Как говорили встарь, –
                               моя судьба!
Её улыбка – от печалей средство,
Её слова – они хмельней вина!
Вот жизнь моя:
                сначала было детство,
За детством – юность,
                            а потом – она!
Конечно, счастье – это тоже тяжесть,
И потому чуть сгорбленный стою.
Не умер бы я, с ней не повстречавшись,
И жизнь бы прожил.
   Только не свою!

Двое в лесу

Роща качает листвою,
Делая нам знак:
Видно, у нас с тобою
Что-то не так,
Что-то не так!
Наши тела, порывы,
Помыслы и слова
Всё быть должно красиво,
Как дерева,
Как дерева!
Те, что шумят над нами,
Воздух струя густой
На обделённых корнями,
На обойдённых листвой.

Стихи об охране любви

Любовь рождается,
взрослеет,
                                                   умирает.
Есть у любви дитя –
любовь детей.
И каждый каждым шагом попирает
Невидимые скопища костей:
За сотни лет,
за сонмы поколений
Шёл пласт на пласт,
на ряд ложился ряд.
И нижние уже окаменели,
Став углем, разжигающим закат.
Когда-нибудь, уверенно шагая
По трепетной весенней мостовой,
Почувствую,
что грудью раздвигаю
Я самый верхний,
самый свежий слой.
И если мы любовь уже не ценим
За красоту, как небо и цветы,
Попробуем беречь хотя бы в целях
Охраны
окружающей
среды...

Влюблённые

Гуляют двое, обнявшись, по скверу.
И все глядят на них, разинув рты:
Он Квазимодо, а она Венера...
За что ж такому столько красоты?
Но кто судья душе, её глубинам?!
И понимают, паре глядя вслед:
Когда влюблён, весь белый свет в любимом.
А разве не прекрасен белый свет?

Третьяковская галерея. Портрет молодой женщины

Обычай светский нетерпимо строг:
Какое б горе сердце ни сжимало,
Будь мраморной,
дабы никто не смог
Понять, как ты, красавица, устала.
Взирай сквозь паутинку на холсте
Так,
чтобы не поведать поневоле
Мужчинам – о сокрытой наготе,
А женщинам – о потаённой боли.
Будь существом недостижимых сфер.
Пусть очи твои сравнивают с бездной...
А в них всего лишь
статный офицер,
Такой желанный и такой бесчестный!
...Но что мне до услужливой молвы,
Когда твой взгляд смиряет в сердце смуту.
А тот жуир – в запаснике.
                                                Увы!
Он зрителям не нужен почему-то.

Пожилая библиотекарша

Простое платье и лицо простое.
Цвет беглых глаз как будто голубой.
Она нехороша.
Некрасотою
Всех женщин с несложившейся судьбой.
Струятся дни, её обиды студят.
Их описать – всего одна строка.
А вон они, обугленные судьбы,
Рядами с пола и до потолка!
Да есть ли хоть одно движенье духа,
Которое б художник не постиг?
Ещё немного – и она старуха.
Об этом тоже очень много книг.
Они на всё, они на всё ответят,
Над прошлым с нею будут причитать...
Зачем же так несчастно жить на свете,
Когда про это можно прочитать?

В северном городе

Небо словно тяжёлые своды,
А со сводов сочится вода.
Вот сюда в баснословные годы
Не смогла дотянуться орда.
Не домчалась кровавая туча.
И врагу, и соседу назло
Град остался живым и могучим –
Так в ту пору немногим везло.
Время годы, как волны, катило.
Город рос, куполами блистал,
Красоты набирался и силы –
Чуть столицей российской не стал.
Но чего-то ему недостало:
Иль казна оказалась слаба,
Может, просто была не судьба,
То ли крови за Русь пролил мало...

Старый декабрист

«...Когда-нибудь потомки всё исправят:
Сорвут оковы и растопчут кнут,
И юношей замученных восславят –
Убийц, почивших в бозе, проклянут!
И будут, верю я, в грядущем веке
Чисты и зорки взгляды у людей:
Вспомянется несчастный Кюхельбекер,
Осмеян будет мерзостный Фаддей.
О новый век! Он будет безупречен.
На всё ответит острый ум людской:
Зачем мы ждали гибельной картечи
И почему нас предал Трубецкой?
Как шахматы, без гнева и без пыла –
Всех нас расставят хладные умы...
Когда бы так же на Сенатской было,
Господь свидетель, победили б мы!»

Дуэль

Всему черёд. И мщение настало.
Свет, словно снег, спускается с небес.
Сейчас они сойдутся по сигналу —
И не успеет выстрелить Дантес...
Не зря ж поэт мечтал служить гусаром!
И у барьера Пушкин не впервой!
Он подведёт черту обидам старым –
За всех француз ответит головой.
Он им покажет — этой светской дряни, –
Как жжёт сердца губительный свинец.
И д'Аршиак склонится к страшной ране
И, содрогнувшись, выдохнет: «Конец!»
Потом... Монарший гнев, чреда гонений,
Смятенье в сердце, ропот за спиной,
Но главное: он жил бы, русский гений,
Любил, писал...
                  Пускай такой ценой!
А мы бы знали, понимали с детства,
Что Пушкин прав...
А что бы мыслил он,
Обмолвившийся: «Гений и злодейство –
Две вещи несовместные...»

Прогулка по Москве

Я ищу девятнадцатый век
В подворотнях,
Как неярким апрелем припрятанный снег
От лучей посторонних.
Старый дом. В нём уже не зажжётся окно:
Новоселье – поминки.
Мне шагать через век – от Бородино
До Ходынки.
Есть в модерне какой-то предсмертный надлом...
Переулки кривые.
Революция за поворотом. Потом
Сороковые.
Где-то рядом автомобили трубят
И дрожит мостовая.
Мне в глаза ударяет высокий Арбат.
Я глаза закрываю.

Заводское общежитие

В заводском общежитии
                                         жили крикливо и тесно,
Но зато как-то просто
и, я бы сказал, налегке.
Это был особняк,
очень дряхлый и неинтересный:
Старина ничего
   не оставила в особняке.
Разве только сквозняк,
вероятно из старорежимных,
В коридорной системе
никак разобраться не мог,
Он выискивал запахи
давних времён
                                                     и кружил их...
А ещё были в доме
          паркет и лепной потолок,
Украшавшие прежде
чудесную бальную залу,
Что, к несчастью, была,
                               как жилищный вопрос, велика.
И её поделили
                            так, чтоб каждой семье выпадало
Понемногу паркета старинного и потолка.
А потом всё забылось.
Жильцы и не подозревали
Среди дымной стряпни,
беготни,
                                          подметанья полов,
Что живут так обычно,
так непритязательно в зале,
Где давался, быть может,
один из последних балов.
Это выяснил я!
И, ужасно взволнованный этим,
Отложил на потом
все другие ребячьи дела,
И в течение дня,
до чертей надоевши соседям,
Разузнал, что за чудо
пропавшая зала была!
...В эту ночь мне приснился
                                  какой-то блестящий военный,
На кого-то похожий
(но только лица нет на нём),
Он метался по комнате,
бился в фанерные стены,
И его эполеты
горели недобрым огнём.
А в потерянной зале,
за тонкой стеною невидим,
Замечательный бал:
звуки музыки, светская речь.
И несчастный военный,
на волю отчаявшись выйти,
Принимается саблей
преграду фанерную сечь.
Только стены стояли,
хотя от ударов трещали...
– Мальчик! Где же здесь выход?
                                (Сует мне в карманы рубли.)
Ах, княжна, так нельзя!
Пощадите!
                                                 Вы мне обещали:
Ведь мазурка моя!
                              Вы смеялись...
                                                    О, как вы могли?! –
Но ни слова в ответ.
Или он не расслышал ответа
Среди звуков мазурки.
Внезапно кончается бал.
Поцелуи, прощанья.
– Такому-то князю – карету! –
И со стоном «уехала!»
       Странный военный пропал.
...Поутру я проснулся
        в глубокой, недетской печали.
Чем-то вкусным тянуло
                                (наверное, был выходной).
В коридоре ходили.
Друзья за окошком кричали.
Мама нежно пытала,
что нынче такое со мной.

Девятнадцатый год 
(на полях учебника истории)

Клинки со свистом резали эпоху.
Стояло завтра на повестке дня.
Кроился мир на «хорошо» и «плохо»,
Чтоб самым лучшим наделить меня.
И веря в Маркса, как недавно в бога,
Красноармейцы брали города.
Опять тревога, но совсем немного
До счастья и свободного труда.
Отряд уходит: песня глуше, глуше…
Отбитый город в кумаче хорош!
Горели души и чадили души.
А души, их атакой не возьмешь.
А им во зле, приученным влачиться,
Им, за добро встававшим с топором,
Пришла пора учиться и учиться,
Учиться жить и царствовать добром.

Из истории московских улиц

Старичок бредёт по новой улице
(Все дома равны, как на подбор),
Под ноги глядит себе – любуется:
Старый парк, особняки, собор.
Следом я иду,
сосредоточенно
Думая про ту, что всех милей.
Замечаю: домик скособоченный,
Несколько старинных тополей.
А за нами – мальчуган,
уверенно
Едущий на папе в детский сад,
Видит, как шумит большое дерево,
Срубленное год тому назад.

Рыбалки

Отец и дед рыбачили вдвоём.
Был (час езды от Курского вокзала)
Известный лишь немногим водоём,
В котором потрясающе клевало.
И наступал счастливейший из дней
И я стоял дозорным при уловах,
И до смерти боялся окуней,
Огромных, неестественно лиловых.
Когда мы наш улов несли домой,
Прохожие с расспросами совались.
А дед с отцом рядили меж собой
О рыбинах, которые сорвались.
О! Были удивительно вкусны
Уловы те. От памяти немею...
А после про рыбалку снились сны
Такие,
что куда Хемингуэю!
Но так бывало только раз в году,
В конце весны.
От мая и до мая
Я ждал, не понимая, что расту,
Как до сих пор ещё не понимаю.
...И по чему судить, что мы растём?
По счёту дней, иль памяти былого,
Иль по тому, что умер водоём,
А дед уже не принесёт улова?

О сказках

Читая сказки – мучась, холодея,
Желая зла кощеям и ягам,
Я удивлялся, что и чародеи
Неравнодушны всё-таки к деньгам!
А ведь у колдунов свои законы,
Им ведом всемогущества секрет:
Взмахнут рукою – прилетят драконы,
Шепнут – и грянет ливень из монет.
У магов на цепях томятся смерчи,
А их чертоги только снятся нам.
Но, видимо, платить по-человечьи
Приходится порой и колдунам...

Люди

По духу, по плоти, по сути –
Во всём, что природой дано,
Они очень добрые – люди
И очень сердечные,
                         но
Их много,
их много на свете,
Их море – людей!
                       Оттого
Им трудно бывает заметить.
Заметить тебя,
                 одного...

Осенние пруды

Раз в год, в преддверье холодов,
Отводят воду из прудов.
И вот открыта память дна,
Душа пруда обнажена!
Дно вычистят. И лишь тогда
Сюда опять придёт вода.
Младенческую память дна
Укроет мутная волна.
...А я бы не прожил и дня,
Когда б хоть раз вот так меня!

Попытка к славословию

Очень хочется петь о России,
Будто светлая тягость во мне!
Много пели, но можно красивей.
Как весомы слова в тишине!
Вот и я начинаю: «Россия...»
Но едва первый звук раздался,
Обступают
      иные по силе
Голоса. Голоса. Голоса.
И они горячее и выше
И, наверно, звучат искони.
Я меж ними свой голос не слышу
Ни к чему он,
когда есть они!
Я замолк и уже не посмею...
Здесь важнее молчание,
                              ведь
В этом случае слушать честнее
И весомее, нежели петь...

Памяти знакомого

Я разбираю прожитую жизнь.
Чужой судьбы распутываю нити:
Вот здесь он посмелее окажись –
И всё могло совсем иначе выйти.
И всё б сложилось ярче и стройней,
Не увлекись он целями пустыми,
Не познакомься в одночасье с ней
И не рассорься ненароком с ними.
Здесь помешал какой-нибудь пустяк,
Там средь друзей запрятавшийся недруг.
А это вот задумано не так.
А это вот исполнено не эдак.
Чужая жизнь! Какая суета!
Как скроено и сшито неумело!
А жизнь моя, она не прожита
И потому логична до предела.

Зачем вы пишете стихи?

– Зачем вы пишете стихи?
Вы что же думаете,
                        строки
Способны исцелять пороки
И даже исправлять грехи?
Зачем вы пишете стихи?
Ну, хоть один
от ваших виршей
Стал добродетельней и выше?
Скажите прямо,
                     не тая.
– Один?
       Конечно!
                          Это я...