Интервью

Меня волнует место в сердцах и умах современников

- Юрий Михайлович, мы встретились на одном из премьерных показов спектакля по вашей пьесе «Золото партии» во ­МХАТе им. Горького. Спектакль, надо сказать, достаточно ироничный. Нравится ли вам то, как реагирует публика на те или иные его эпизоды? Иначе говоря, смеются ли в нужных местах?
- Вообще публика мои пьесы любит, и они идут потом по много лет, как «Контрольный выстрел» во МХАТе им. Горького, «Одноклассники» в Театре Российской армии или «Хомо эректус» в Театре сатиры, чего не скажешь о произведениях авторов «новой драмы». Да, я автор ироничный, считаю, что сочетание комического и трагического помогает автору точнее отразить базовые противоречия жизни, и личной, и социально-политической. Конечно, сочиняя пьесу, вкладывая в уста героя репризную фразу, я рассчитываю на отклик зала и, разумеется, испытываю авторское удовлетворение, когда слышу зрительский смех. Но вот что любопытно. Как я сказал, мои пьесы идут десятилетиями, и меня заинтересовала одна любопытная закономерность. В некоторые периоды зрители острее реагируют на, так сказать, «бытовую», «семейно-альковную» иронию, а в другой период их сильнее задевают социально-политические репризы. Сейчас зрители заточены на политику и социальную несправедливость. Причем эта «заточенность» становится все острее. Жаль, наши большие начальники не ходят в театр: им есть о чем задуматься.

- Почему было принято изменить название спектакля? На афишах и растяжках так и осталось оригинальное «Золото партии», а на билетах уже «Особняк на Рублевке»?
- Это обычное для театра явление. В Симферополе, кстати, «Золото партии» идет под названием «Рублевка, 38‑бис». Кстати, драма «Контрольный выстрел», идущая во МХАТе 17 лет, у меня называется «Смотрины», а «Одноклассники» в авторской версии именуются «Одноклассница». Но вот что я заметил: с годами режиссеры, ставя мои пьесы, все чаще не покушаются на авторские названия, ведь я даю их не случайно, за этим мучительные размышления и десятки отвергнутых вариантов.

- Один из персонажей спектакля - революционер Чегеваров. В конце он произносит вдохновенную речь о строительстве нового общества, в котором не будет зависти, лжи и лицемерия. Верите ли вы в саму возможность такого общества?
- Хорошо, что вы заметили алогичность этого монолога. Дело в том, что это как раз версия постановщиков. У меня этот монолог произносит студент-революционер начала ХХ века. Он появляется в начале и в конце, закольцовывая действие. В его устах мысли об идеальном обществе звучат органично. В устах Вени Чегеварова нелепо. Согласен.

- Не так давно прошло (можно сказать, незамеченным) празднование столетнего юбилея Октябрьской революции. Как вы сами относитесь к этому историческому событию и верите ли в возможность радикальных политических перемен в будущем?
- Я считаю «незамечание» столетия грандиозной исторической даты серьезной ошибкой власти. Был шанс День национального единства превратить в дни национального единства, продлив праздничные дни до 7 ноября. И хотя у нас все время говорят о необходимости сближения красного и белого патриотизма, такой символический жест в день, священный для красных патриотов, сделан не был, причем демонстративно. Зачем? Думаю, люди, которые у нас сегодня отвечают за идеологию, якобы не существующую и запрещенную Конституцией, не очень-то заинтересованы в сплочении общества и сохранении курса Путина на суверенизацию страны. Нонсенс? Почему же. А троцкисты, во многом определявшие внутреннюю политику в 1920‑е годы, да и в начале 1930‑х, когда сам Троцкий был уже выслан из СССР? Так бывает…

- Говорят, что в приличном обществе не принято спрашивать о двух вещах - религии и уровне доходов. Сильно рискуя, я хотел бы поинтересоваться, относите ли вы себя к какой-нибудь конфессии и удается ли вам существовать на литературные доходы?
- Неприлично, точнее, не стоит спрашивать у тех, кто скрывает свою веру и источники доходов. Мне скрывать нечего. Я православный христианин, крещен бабушками в младенчестве тайком от родителей - молодых коммунистов. Приверженность к православным ценностям как-то уживается во мне с уважением к советской эпохе и ее наследию. Что касается доходов, то я на сегодняшний день, не буду скромничать, один из самых переиздаваемых прозаиков и востребованных театрами драматургов. Этого хватает, чтобы жить в достатке и чувствовать себя независимым. Сочувствую тем литераторам, которым приходится кривить душой и талантом, чтобы выцыганить себе какую-нибудь «большую книгу».

- В текущем году завершилось ваше членство в Общественной палате РФ, но вместе с этим вы стали главой Общественного совета при Министерстве культуры страны. Для чего вообще вам лично нужна эта общественная деятельность? Подпитывает ли она вас как литератора?
- Это мировая традиция - известный деятель культуры входит в различные общественные советы и коллегии, чтобы своим опытом и авторитетом влиять на принимаемые решения. Кроме того, работа в таких общественных структурах расширяет кругозор, который у некоторых авторов сжался до размеров ноутбука, а у иных режиссеров до размеров вверенной им сцены. Когда я смотрю спектакли Могучего, мне хочется плакать от обиды за великий Большой драматический театр. Мир гораздо шире, сложнее, драматичнее. Общественная деятельность помогает это понять.

- Не так давно сменился ваш статус в «Литературной газете». После долгих лет в должности главного редактора вы, что называется, «сменили вывеску» и стали председателем редакционного совета. Что означают эти перемены для газеты и довольны ли вы тем, как справляется обновленная редакция?
- Я 16 лет руководил «Литгазетой» в оперативном режиме, дольше меня на этом посту продержался только Чаковский. Поверьте, это очень нервная и хлопотная работа. Я давно хотел перейти, так сказать, на стратегическое руководство газетой. Это случилось. Одна беда: я ошибся с преемником, которого рекомендовал вместо себя, ошибся и в профессиональном, и в человеческом плане. Но эта ошибка вполне поправима.

- Одним из поводов для ухода из «ЛГ» вы называли желание сконцентрироваться на реализации литературных замыслов. Как проходит ваш день?
- Да, это так. Сейчас я заканчиваю новый роман и приступаю к пьесе. Я работаю в первой половине дня. Впрочем, со мной всегда ноутбук, некоторую работу, не требующую творческой сосредоточенности, скажем редактирование, я могу делать в самолете, автомобиле, на скучном заседании…

- Следите ли вы за новыми веяниями в культуре? Знаете ли, например, что такое Versus-баттл? Видели наделавшую много шума, в том числе и в традиционных СМИ, «поэтическую дуэль» Oxxxymironа и Гнойного? Если да, то как оцениваете это явление и его популярность?
- Приходится следить. У меня, как у бывшего поэта, немало неприличных стихов, которые я читаю в узком кругу, если я прочту их на публике, да еще прицепив что-нибудь к голой заднице, просмотров, думаю, тоже будет немало. Но какое отношение это имеет к искусству?

- Вы с семьей живете в знаменитом писательском поселке Переделкино. При этом известно, что в настоящий момент там царит, не побоюсь этого слова, полная разруха. Что это для вас - удобное место для проживания или скорее связь с традициями русской литературы ушедшего века?
- Переделкино - это судьба. Но временами я жалею, что поселился именно здесь: уж больно много скандалов, склок, состязания амбиций и вожделений вокруг этого литературного места. Но переезжать поздновато…

- Вас называют, в том числе и в огромном томе биографии, последним советским писателем. Что, на ваш взгляд, вкладывается в это определение и согласны ли вы с ним?
- Последним советским писателем назвал меня покойный Сергей Михалков, причем надо знать контекст. Он позвонил в военную цензуру, чтобы походатайствовать за мою запрещенную повесть «Сто дней до приказа», а ему возмущенно ответили: «Зачем вы просите за этого антисоветчика?» А Михалков ответил: «Вы с ума сошли! Он не только не антисоветчик, он, может быть, вообще последний советский писатель!» Так оно, пожалуй, и есть…

- Ваши книги выдерживают огромное количество изданий, на многочисленных встречах с вами всегда немало публики. Кто все эти люди? Удалось ли вам определить свою, что называется, целевую аудиторию? Представляете ли в процессе работы портрет «идеального» читателя?
- Я долгое время считал, что мои читатели - это мои сверстники, ну, может быть, еще и смежные поколения. Однако в последнее время я все чаще вижу на встречах и автограф-сессиях молодежь. Одного юношу, протянувшего на подпись давнюю мою повесть «ЧП районного масштаба», я предостерег: «Вы ошиблись. Это про комсомол. Вам будет неинтересно…» А он ответил: «Нет, не ошибся, мне как раз интересно именно про комсомол и про ту эпоху!»

- В своей книге эссе «По ту сторону вдохновения» вы немало полемизируете с коллегами по перу. Кроме того, вы даете весьма нелицеприятные оценки литературному премиальному процессу. С чем, на ваш взгляд, связан этот конфликт? Представить вас в числе победителей «Большой книги» или «Русского Букера» невозможно. Не обидно?
- Я пишу для людей, а они - для конкурсных и премиальных жюри, меня волнует место в сердцах и умах современников, а их - строчка в длинном или коротком списке. Они играют в литературу, а это совсем не игра. Впрочем, цена этой игры - забвение. Кто был лауреатом «Большой книги» в позапрошлом году? Наверняка не помните. То-то и оно…

- Не так давно стало известно об открытии вашей литературной студии в родном для вас Московском государственном областном университете. Насколько активно вы лично планируете участвовать в ее работе и каких результатов ожидаете? Видите ли вы среди молодых писателей продолжателей литературных традиций, в которых работаете сами?
- Совсем не случайно эти курсы мы организовали при педагогическом университете. Наверное, больше всего хороших писателей вышло из учителей и врачей. Но мы приглашаем на наши курсы всех, кто хочет попробовать себя в литературе.

- В свое время вы написали повесть «Работа над ошибками», в которой рассказали о судьбе журналиста, случайно ставшего учителем. Что вам самому наиболее ярко запомнилось из школьной и университетской жизни?
- Воспоминания о школе, о моем учительстве есть почти во всех моих романах. Кстати, в стихах и пьесах тоже. Сейчас на моем столе начало книги о советском детстве. Школа там главное место действия, а учителя и ученики - главные герои. Мне хочется написать правду о советском детстве. Когда я читаю сочинения на эту тему той же Улицкой, у меня возникает ощущение, будто мы росли в разных странах. Причем в моем заводском общежитии и в моей простой московской школе все обстояло гораздо благополучнее, чем в ее околонаучной среде и в ее спецшколе. Это какое-то странное свойство выходцев из послереволюционной интеллигенции все видеть хуже, чем было на самом деле, и ощущать себя вечной жертвой вмещающей страны. Надеюсь, моя версия советского детства будет читателям ближе. Две новеллы мною уже написаны. Остальное пока, как говаривали в докомпьютерную пору, в чернильнице…

Беседовал Арслан Хасавов

«Учительская газета», №50 от 12 декабря 2017 года
ug.ru