Новости

Кролики и бобры

Кролики и бобры

…А вот ещё история. Однажды я забежал в ЦДЛ – выпить рюмку и купить варёных раков. Они появлялись в буфете поздней осенью, а потом исчезали из продажи на год. Уходя, я наткнулся в холле на Вовку Шлионского. Он с трудом удерживал на ногах кренившегося Влада Золотуева, надравшегося после заседания партбюро. Это было незадолго до его антисемитской выходки, и чёрные тучи опалы уже теснились над ним. Вовка обрадовался и попросил меня пять минут подержать падучее тело, пока он сбегает на дорожку вниз. Я был тогда доверчив, как домашний кролик, не верящий в мясное рагу, и согласился. После получасового ожидания со спящим Владом в обнимку я, наконец, понял: меня подставили.

– Ты кто? – Очнувшись, спросил Золотуев.

– Егор.

– Какой ещё Егор?

– Полуяков.

– О, Жора, как всё смердит! Домой…

– Поехали.

– Пальто!

– Разумеется.

Я подтащил его к гардеробу. Влад, будучи общественником, постоянно посещавшим ЦДЛ, раздевался без номерка. Для таких, как он, сбоку, на стене, имелась специальная вешалка. Золотуев обвёл сизым взглядом тесно сбившиеся ряды верхней одежды и ткнул пальцем:

– Это…

Козловский скорбно проследил направление неухоженного ногтя, с трудом извлёк из спрессованного строя затребованное пальто и помог пьяному поэту найти рукава.

– Шарфик и шапочку не забудьте! – старик сдул невидимую пылинку с искрящегося меха.

– Угу, – Влад нахлобучил головной убор, наехавший ему на брови.

Я тогда ещё подумал: возглавив партбюро, Золотуев стал одеваться гораздо лучше прежнего, во всяком случае, такого пальто, явно империалистического производства, раньше у него не наблюдалось, не говоря о новой ондатровой шапке. Влад махнул мне рукой, мол, расплатись. Я дал двадцать копеек.

– Покорно благодарю-с! – по-старорежимному поклонился Козловский и бросил монету в жестяную коробочку из-под леденцов.

Редакционная машина в тот день на линию снова не вышла, Гарик опять ремонтировался, и мы, вывалившись на улицу, двинулись к стоянке такси – на угол улицы Герцена и площади Восстания. Со стороны я, наверное, напоминал молодого бойца, выносящего с поля боя раненого офицера.

– Куда? – спросил водитель строгим голосом, точно пассажиры постоянно звали его в пампасы или костромские леса, где сгинул Сусанин с польскими интервентами.

– В Останкино, – объявил я, зная примерно, где живёт Золотуев.

Шеф щелчком повернул вентиль «таксометра», и денежки потекли.

Когда останкинский шпиль, видный из самых отдалённых районов столицы, превратился в необъятный бетонный комель, я растолкал Влада и уточнил:

– Какая у тебя улица?

– Дубовая. А зачем тебе это?

– Я должен сдать тебя жене под расписку.

– Не примет.

– Почему?

– Ривка знает про Лариску. Лучше к тебе!

– Так куда едем-то? – зловеще спросил таксист и предупредил: – Облюете салон, пожалеете!

Мы уже мчались мимо основания башни, похожего вблизи на античный цирк с арками.

– Ладно, давайте в Орехово-Борисово, – решился я.

– Нет. Я из этой дыры потом порожняком не поеду.

– Сколько?

– Два счётчика.

– Договорились.

Мы развернулись и через час были возле моего дома. Я растолкал Золотуева:

– Влад, у тебя деньги есть? Мне не хватает…

– Я пустой.

– Ну, будем расплачиваться или как? – ласково поинтересовался таксист, шаря под сидением монтировку.

– Я сейчас поднимусь за деньгами.

– Тогда он останется здесь. И без шуток!

Нина с Алёной гостили у тёщи, но на кухне под хлебницей всегда лежали рублей двадцать на всякий случай. На них-то и был мой расчёт. Поднимаясь в лифте, я вспотел от страшной мысли: вдруг жена потратила деньги? Слава богу, семейный «НЗ» оказался на месте, и вскоре я с трудом втащил Золотуева в квартиру.

– У тебя есть выпить? – оглядевшись, спросил он.

– Посмотрю.

В серванте я отыскал пыльную бутылку с остатками шартреза, который лет пять назад купил из любопытства и никак не мог прикончить: даже с похмелья ликёр не оживлял, а, наоборот, приторно склеивал фибры страдающего организма. Но Влад одним махом поглотил «неликвид», цветом напоминавший зелёный антифриз, и упал замертво на диван. Я укрыл его леопардовым пледом, купленным в ГДР на дембельскую заначку, и пошёл спать во вторую комнату.

Мне приснилось, у нас в мусоропроводе поселилось всеядное существо, наполняющее хрумканьем и чавканьем весь дом. Созвали по этому поводу экстренное собрание кооператива, но председатель объяснил: тварь занесена в Красную книгу, и травить её нельзя. Проснулся я от странных звуков: «Уа-уа-уа!», открыл глаза: между шторами серело зябкое предзимнее утро. События вчерашнего вечера я, как говорится, заспал и очень удивился, с какой стати моя вполне уже взрослая дочь издаёт давно пройденный младенческий писк.

– У-а, у-а! – звал тонкий жалобный голосок.

Вспомнив всё и сразу, я метнулся в гостиную. На диване, свесившись к полу, лежал Золотуев и стонал, моля о помощи:

– А-а, а-а..у-у…

– Ты что?

– Плохо. Сердце останавливается. Выпить есть?

– Нет.

– Тогда я умру…

– Подожди!

Залпом опустошив бутылку пива, Влад отдышался, посвежел и попросил:

– Давай доедим раков!

– Что-о!

– Ночью так солёненького захотелось, ну, я и взял в холодильнике первое попавшееся.

Странно, что попались ему именно раки, которыми я собирался побаловать Нину, а не щи в кастрюле или котлеты на сковородке. На кухонном столе в куче красной хитиновой шелухи я нашёл двух целых раков. Это называется – попробовал! Но теперь, по крайней мере, стал понятен мой странный сон: сквозь дрёму я, выходит, слышал треск разгрызаемых панцирей и клешней.

Золотуев, экономно обсасывая членистоногих, допил вторую бутылку и попросил закурить. Мои сигареты кончились ещё вечера. На всякий случай пошарив в кармане его пальто, я обнаружил там пачку «Винстона» и мятые купюры разного достоинства, вплоть до аметистовой четвертной. А говорил, жмот, нет денег!

– Ты «Винстон» куришь? – удивился он, уважительно извлекая сигарету из пачки. – В «Берёзке» взял?

– Нет, у тебя в кармане.

– У меня? Я курю «Шипку». Странно. Принеси-ка шкуру!

Я притащил из прихожей и расправил на свету его пальто, тёмно-серое, из хорошей шерсти, с рукавами-реглан, на подкладке красовался лейбл: «Made in Finland».

– Это не моё! – предынфарктно удивился Золотуев.

– А это – тоже не твоё? – я вытряхнул из рукава мохеровый зелёно-бордовый шарф с голландским петушком на золотой этикетке.

– Тоже не мой. Господи! – он страшно побледнел. – А шапка? Быстрей!

Я принёс: отличная тёмно-коричневая шапка, кажется, из ондатры, с едва залоснившейся стёганой подкладкой и белым клеймом «Можайская меховая фабрика».

– Отечественная, – удивился я. – Умеем же, когда захотим. Твоя?

– Моя! – уверенно подтвердил Золотуев.

– А чьи же шарф и пальто?

– Не знаю. Не помню. Где ты их взял?

– Не я, а ты. Ты показал, а Козловский подал. Забыл?

– Значит, моё пальто надел кто-то другой…

– Ты, Владик, большой мыслитель! У тебя в карманах было что-нибудь такое, по чему тебя можно вычислить?

– Медицинская справка.

– Не из венерического диспансера, надеюсь?

– Нет, к проктологу. Направление.

– Тогда звони домой – тебя уже ищут.

– Жор, спроси лучше ты. У меня сердце не выдержит, – он с третьего раза дрожащим перстом набрал домашний номер и боязливо протянул мне трубку.

Сначала шли длинные гудки. Наконец, женский голос, холодный и колкий, как сосулька, ответил:

– Алло.

– Ривочка, извините, что так рано…

– Кто это?

– Жора Полуяков.

– Ясно. Позови этого урода!

Влад слушал, бледнея так, словно врачи-вредители стремительно заменяли кровь в его венах меловым раствором.

– Жора, я погиб. Бумагу и карандаш, скорее! – прохрипел он.

Я принёс. Золотуев агонизирующей рукой нацарапал несколько цифр – чей-то номер телефона – и выронил трубку. Из крошечных отверстий наушника доносился маленький, далёкий, но пронзительный женский голос, ругавший бедного Влада такими словами, после которых невозможен даже совместный проезд в метро, не говоря уж о дальнейшем брачном общежитии.

– Ну? – спросил я, кладя ругающуюся трубку на рычажки.

– Это пальто Клинского. Он приезжал на день рождения к Переслегину.

– Ого!

– Да, я как-то пил с Переслегиным. Это очень опасно.

– Направление, говоришь, к проктологу? – ухмыльнулся я. – Очень кстати! А когда звонили от Клинского?

– Полчаса назад. Он ждёт. Это конец!

– Набирай номер!

– Сейчас. Погоди! Надо ещё выпить! – прошептал Влад и закрыл лицо руками. – Умираю…

Его можно было понять: секретарь партбюро поэтов берёт пальто заведующего отделом культуры горкома партии и уходит, не заметив подмены. Объяснить это творческой рассеянностью невозможно: украл или надрался. Но и Клинский спохватился лишь утром, видно, крепко погуляв на дне рождения Переслегина, о запоях которого ходили легенды. Однажды на грандиозном поэтическом вечере в Софии, после ночи, насыщенной стихами и коньяком «Плиска», он потерял равновесие и рухнул на четвереньки возле микрофона, уткнувшись лицом в сцену. Набитый зрителями зал театра ахнул. Но поэт встал, расправился и отчётливо произнёс: «Я в грудь тебя целую, святая болгарская земля!» Местный партийный лидер Тодор Живков, почтивший мероприятие присутствием, прослезился и наградил поэта орденом «Кирилла и Мефодия».

Я сбегал за водкой в «Белград». Винный отдел там, как и во всей Советской стране, открывался в 11.00, но заплатив вдвое интеллигентной старушке, я взял четвертинку «Пшеничной», а на закуску, причём бесплатно, она выдала мне домашний пирожок с капустой – ещё тёплый. Я съел его на обратном пути. В одряхлевшем чреве социализма вызревал новый строй – жадный, хваткий, оборотистый…

Влад сидел в той же позе, одной рукой держась за сердце, другой закрыв лицо. Я налил ему стакан и выдал холодную котлету с солёным огурцом. Он безмолвно выпил, безжизненно зажевал, а потом дрожащим пальцем набрал номер, нацарапанный на бумажке. У несчастного секретаря партбюро поэтов было лицо сапёра-двоечника, приступившего к разминированию.

– Алло, приёмная?.. Это… это Золотуев Владислав Александрович… Да, конечно, подожду…

– Ну? – взглядом спросил я.

– Сейчас соединят. Т-с-с! Василий Константинович, это Золотуев… простите, я, знаете, вчера после бюро так торопился домой, что по ошибке… Мне страшно неловко…

Далее он только слушал, кивая, розовея и даже через силу улыбаясь.

– Понял! Буду! Спасибо! – Влад осторожно положил трубку на рычажки и, ликуя, повернулся ко мне. – Какой человек! Сказал, мы с вами, кажется, вчера оба очень торопились…

– Если он пил с Переслегиным, это вполне возможно.

– Какой человек! Мягкий, интеллигентный. В час мы встречаемся на «Площади Ногина». В метро. Он спустится. Господи, есть же настоящие люди! – На радостях Влад допил четвертинку и с аппетитом доел котлету с огурцом. – От меня не очень пахнет?

– Раками воняет! – мстительно ответил я.

– Давай одеколон!

Изнывая, я принёс едва начатый французский флакон, подаренный мне женой к 23 февраля. Дефицитным одеколоном я пшикался экономно, но злодей Золотуев опрыскивался так долго, словно распылял дуст. В завершение он пустил длинную струю себе в рот и дыхнул на меня:

– Нормально?

– Более чем! – чуть не плача, отозвался я.

…Без десяти час мы стояли в метро на платформе «Площади Ногина», почти пустынной в это время дня. Через равные промежутки времени из тьмы тоннеля, ревя, вылетали голубые составы, со скрежетом останавливались и выпускали на платформу немногочисленных пассажиров, в основном столичных гостей, которые спешили наверх, в ГУМ, «Детский мир» и к достопримечательностям Красной площади. Перрон снова пустел. Только сельская бабушка в оренбургском платке и плисовом жакете скиталась туда-сюда, перекладывая с плеча на плечо тяжёлый мешок. Заблудилась…

Вдоль перрона ходила дежурная в чёрной шинельке и красной шапочке. Она помахивала маленьким семафором, напоминающим круглое зеркало на длинной ручке, и подозрительно посматривала в нашу сторону. После взрыва в метро все стали гораздо бдительнее. Но мы, хоть и таились за колонной, выглядели вполне респектабельно: Влад в дорогом финском пальто из распределителя и ондатровой шапке. На мне тоже была хорошая импортная финская куртка на меху, её добыла жена, целый день отстояв в ГУМе.

– От меня водкой не пахнет? – снова спросил мнительный Золотуев.

– От тебя пахнет моим одеколоном, – с горечью успокоил я.    

Мы ждали, неотрывно глядя на широкую лестницу, по которой должен был сойти к нам на платформу небожитель Клинский. Но он не появлялся. Наверное, какое-нибудь совещание затянулось. Мы ещё раз осмотрели перрон: никого, кроме той же бабули, беседовавшей с бомжеватым хмырём в обвислом пегом пальто и кроличьей бесформенной шапке. Старушка, видно, выспрашивала, как попасть на вокзал. Однако мне бросилась в глаза одна странность: ботинки бомжа, чёрные, остроносые, на тонкой подошве, сияли непорочным глянцем. Такую обувь носит тот, кто перемещается в пространстве на машине, – от порога до порога.

– Смотри! – я толкнул друга в бок. – Это же Клинский!

– Где? Нет. Хмырь какой-то…

– А ботинки?

– Не похож, хотя… – заколебался Золотуев, несколько раз видевший партийного босса на совещаниях.

– Пальто на нём твоё?

– Моё.

– А шапка?

– Не моя…

– Иди! Потом разберёшься.

Дальше всё случилось, как в шпионском фильме. На пустой платформе сближались два человека: импозантный мужчина и бомжеватый субъект. Они сошлись на середине, обменялись рукопожатиями, затем шапками, потом шарфами и, наконец, пальто. На глазах изумлённой дежурной бродяга превратился в солидного, номенклатурного гражданина, а импозантный Влад в полубомжа. Преобразившись, они ещё раз пожали друг другу руки, и Клинский державным шагом двинулся в верха, а Золотуев вернулся ко мне:

– Какой человек! Даже не упрекнул! – его лицо светилось счастьем.

– Владик, – сквозь хохот спросил я. – Как же ты шапку свою не узнал?

– А чем тебе не нравится моя шапка? – он снял с головы замызганного кролика и любовно погладил. – Нормальная шапка, не хуже, чем у него…

– Кролики идут – бобры стоят… – заржал я, сползая вниз по колонне.

– Какие бобры? – обиделся поэт.

– С армянского радио…

– Молодые люди, может, вам наряд вызвать? – сурово поинтересовалась дежурная.

– Не надо. Уходим.

Был при советской власти такой популярный анекдот: у армянского радио спрашивают, что это такое: кролики идут, а бобры стоят? Ответ внезапен: демонстрация трудящихся. Посланцы общественности, шагавшие по Красной площади 7 ноября с флагами и транспарантами, были по преимуществу в кроличьих ушанках. А члены Политбюро, стоявшие на Мавзолее Ленина, в ондатровых или бобровых шапках. Только Суслов, как всегда, в своём сером каракулевом «пирожке». Теперь этот анекдот надо долго объяснять, но тогда, в начале 80-х, все смеялись, как ненормальные, наливаясь праведным гневом. Простого человека в те годы куда больше бесила дефицитная шапка на голове начальника, нежели сегодня – реальная классовая несправедливость. Ныне, когда сталелитейный гигант, детище двух пятилеток, почти даром достался вору в законе с невыговариваемой грузинской фамилией, анекдотов об этом никто не рассказывает и не пузырится от негодования.

Куда идём? А главное – зачем?

Опубликовано в "Литературной газете",
  • №12 (6684) (27-03-2019) , lgz.ru